До встречи в Дубае - Виктория Короткова

Меня еще несколько дней продержали в больнице, чтобы проконтролировать анализы. Ева боялась оставаться в пустой квартире, даже при том, что сейчас там жили ее бабушки и дедушки. Чтобы ее оставили со мной в одной палате, она угрожала врачам самоубийством. Больница пошла нам навстречу, и вскоре дочка постоянно маячила перед глазами. Насколько бы я не любила ее, но мне катастрофически нужна была тишина.

Днем мне приходилось общаться с Евой, слушать ее, реагировать, и только ночью, когда она засыпала, в долгие пустые паузы я много думала. Много вспоминала, много винила себя. Не я ли навлекла на нашу семью это несчастье? Не я ли оборвала нашу связь, связав себя с другим невидимыми, но разрушающими узами? Или та бабулька прокляла нас? С мужем уже не быть вместе, а с другим не иметь возможности быть вместе. И пусть я не верила в проклятья и наговоры, но чувствовала, что внешние силы повлияли на произошедшее.

Но вывод я сделала неожиданный: я должна быть одна. Больше я не должна ломать жизни, калечить судьбы, — хватит и двух. А теперь еще и наше с дочкой будущее висело на волоске. Неопределенное. Я не знала, как она отреагирует, когда отойдет от шока. Сейчас, когда я хотя бы проснулась, она была мне рада, окружила меня любовью и заботой. А когда первые эмоции утихнут? Когда она вольется в привычную жизнь, что она будет вспоминать? Будет ли меня обвинять? Сердце ныло и разрывалось. Я недостойна была жизни — он должен был выжить и лишиться такой грязной или нечестной жены. Он был достоин встретить кого-то лучше.

Крики разрывали меня изнутри, но я не позволяла им выходить из меня. Только сильнее стискивала зубы и закрывалась подушкой, чтобы дочка не слышала мои всхлипывания. В плохие дни дежурная медсестра вводила мне успокоительное, в хорошие — меняла мокрую подушку на сухую.

А потом я вернулась домой, где каждый угол кричал, что я виновата, что вернулась одна. Поэтому вместо положенного отпуска, я вышла на работу. Начальник настоял хотя бы на половине дня, и я согласилась, чтобы забирать дочку со школы. Ева, конечно, уже давно ходила сама — это был этап ее взросления, и нам с мужем пришлось смириться и нервно теребить телефоны до ее звонка, что она дошла. Но сейчас мне было необходимо чувствовать, что я кому-то нужна, раствориться в ком-то, чтобы не думать о себе. Теперь, когда семейное гнездо развалилось, мне казалось, что дочке нужна была моя поддержка.

От всех командировок я отказалась, естественно, чтобы не оставлять дочь одну. Но начальник и не предлагал мне, не трогал, не ругал, не хвалил, и просто давал новую работу, чтобы занять руки и отвлечь мысли. На фоне общего горя мама и свекровь совсем сблизились. Отец и свекр, тоже ладили сносно, но к нам с дочкой подходить боялись. А мы с Евой болтали и болтали. Иногда мы пропускали работу и учебу, и никто не пытался нам звонить и выспрашивать причины.

Тогда-то я и поняла, что работа не спасает, а дом давит. И искала возможности изменить ситуацию. А потом откровенно поговорила с дочкой, что не могу больше в этой квартире, не могу на этой работе, а может и в городе. Я думала, от нее посыпятся обвинения и угрозы, начнутся обиды и грызня, но к моему удивлению, она все восприняла легко, даже с облегчением. Она обняла, обрадовавшись, что я наконец заговорила с ней о самом важном. С ее стороны казалось, что я закрылась и так останусь искусственной улыбкой на стертой личности. Поэтому даже отдаленный разговор был воспринят с воодушевлением.

И мы начали говорить. Я спросила ее о самом больном: как она пережила первые дни? Как она пережила первые недели и месяцы? Что она переживала сейчас? И что мне нужно сделать, чтобы стать ближе? А она меня спросила про аварию, про себя — вдруг мне больно смотреть на дочь, потому что она так похожа на отца — и про планы на будущее и на работу.

Родитель во мне торжествовал, что я смогла узнать, что творилось в душе дочки. И стало немного легче, когда я сама сумела рассказать хоть часть из того, что можно было открыть ей.

Шли месяцы. Про свой день рождения я даже не вспомнила, но родные все равно приехали. И привезли вкусной еды. Мы наконец нормально поели, потому что я забыла, когда стояла у плиты, а дочкины эксперименты пока были неудачными. Я в шутку покрасилась в черный цвет и говорила всем, что на хеллоуин я буду черной вдовой. Обычно людей передергивало от такой шутки, но дочка всегда смеялась вместе со мной, хотя и призналась, что цвет мне совсем не идет.

Однажды я перебирала вещи и нашла жемчужную пару. И вспомнила, что эту дверь я для себя закрыла, когда уезжала последний раз, но теперь она снова манила. Я дождалась дочку с прогулки и спросила:

— Ева! Как ты смотришь на то, чтобы переехать в Дубай? Работу мне там предлагали, так что без денег не останемся. Там, конечно, дорого жить и на одну зарплату будет достаточно скромно, но зато другой климат и границы все открыты. И все магазины мира есть. В общем, подумай. Мы, конечно, дождемся окончания школьного года и обязательно найдем хорошую школу, и любые дополнительные занятия, которые захочешь.

Я не ожидала сиюминутного ответа, не ожидала взвешенного решения от ребенка. Но она почти сразу согласилась. Налила воду в чайник, включила подогрев воды и согласилась. Позже она рассказала, что все это время в школе чувствовала себя не в своей тарелке. Эмоционально повзрослев после потери, она уже не могла спокойно воспринимать обычные подростковые радости. Теперь она чувствовала, что может намного больше, чем смотреть глупые видео и смеяться над чужими несчастьями. Поэтому она так быстро и легко согласилась на новые возможности. А я была ей искренне благодарна за то, что она позволила мне сделать этот шаг.

Мы дождались мая, попрощались с родственниками и друзьями, с работой и школой и уехали. Квартиру мы сдали в наем, чтобы иметь финансовую подушку на крайний случай. Я конечно имела в виду серьезные покупки или форс-мажор, но сердце напомнило, что и родители уже не молодые, а здоровье их не становится лучше. Так я могла помогать им издалека.