Приват для Ректора, или Возраст имеет значение - Рика Лав

Горячая вода смыла остатки её запаха с моей кожи, но я пожалел об этом, потому что хотел носить этот запах на себе вместо парфюма. Моя женщина. Моя Лера. Я намылил руки и провёл ими по телу, вспоминая, как она касалась меня неумелыми пальцами, как обхватывала член поверх моей руки, учась ритму. Как завороженно смотрела, когда я кончал ей на живот и грудь, словно видела что-то запретное.

Выключил воду, вытерся и быстро оделся. Водолазка, брюки, пальто. Взглянул на себя в зеркало. Седина на висках стала заметнее после последних лет, морщины у глаз углубились, но я выглядел... живым. Впервые за много лет по-настоящему живым.

Вышел из спальни, прикрывая дверь. Взял ключи от машины, телефон, бумажник. Написал записку на случай, если она проснётся раньше, чем я вернусь: "Поехал за Мишей. Отдыхай."

Лифт спустил меня в паркинг за двадцать секунд. Сел в машину, завёл двигатель и выехал на улицу. Город жил своей обычной жизнью, люди спешили по делам. Я негромко включил Баха и поехал в сторону садика.

Припарковался в десятке метрах от здания, потому что прямо у входа стояла группа родителей, человек пять, курили и разговаривали. Я вышел из машины, запер её и направился к ним, собираясь пройти мимо, но их разговор заставил меня замедлить шаг.

— Вы видели, на какой тачке её утром привезли? — женщина лет тридцати пяти в дорогой шубе затянулась сигаретой. — Ясное дело, понятно, откуда у стриптизёрши такие деньги.

— Ну, стриптизёрша... — мужчина в очках хмыкнул. — Я бы сказал, проститутка. Видео же есть, она там прямо предлагает себя за косарь.

— Тамара Ивановна должна была её выгнать, — вступила другая женщина, помоложе, с коляской, в которой спал младенец. — Какой пример она подаёт нашим детям? Мой Артёмка теперь спрашивает, почему Мише нельзя к нам на день рождения, а я что ему скажу? Что его мама шлюха?

— Слышала, какой-то мужик пришёл с ней в садик, — продолжала первая. — Весь из себя такой важный, Тамару Ивановну припугнул, что засудит, если Мишу выгонят.

— Наверное, очередной клиент, — хмыкнул мужчина в очках. — Богатенький папик, который платит за...

Я остановился в трёх метрах от них, скрестив руки на груди. Они продолжали трещать, не замечая меня, слишком увлечённые собственным негодованием.

— Слышала, какой-то мужик пришёл с ней в садик, — продолжала первая. — Весь из себя такой важный, Тамару Ивановну припугнул, что засудит, если Мишу выгонят.

— Наверное, клиент, — хмыкнул мужчина в очках. — Богатенький папик, который платит за...

Шакалы всегда чуют кровь. Им не нужна правда, им нужна падаль, которую можно растерзать коллективно, чтобы не было так стыдно за собственное ничтожество. Стая трусов, которые никогда не посмеют сказать в лицо то, что шепчут за спиной, потому что у них нет ни смелости, ни чести.

Мой прадед говорил: "Вад, мужчина защищает свою женщину не потому, что она слаба, а потому, что он силён. Это его выбор и право, его обязанность перед самим собой".

Он прошёл войну, вернулся с орденами и шрамом через всю спину, растил семерых детей в бараке, где на всех была одна комната и керосиновая лампа. Он знал, что такое настоящая сила, и она не имела ничего общего с тем, чтобы судачить у подъезда о чужой жизни.

Лера танцевала в клубе, чтобы её сын мог ходить. Не побиралась, не крала, не делала что-то запретное — она танцевала. Снимала одежду перед мужиками, потому что альтернатива была хуже: смотреть, как её ребёнок остаётся без будущего. Она выбрала унижение вместо того, чтобы бросить сына, как сделал его отец. И люди эти, которые не знают, каково это — принимать решения на грани отчаяния, смеют судить её?

В моей культуре есть понятие "намус" — честь семьи, которую мужчина охраняет дороже собственной жизни. Я вырос не в ауле и не в махалле, я вырос в советском городе, где национальность была строчкой в паспорте. Но кровь помнит то, что забыл разум.

И сейчас эта кровь кипела, требуя ответа на оскорбление, нанесённое женщине, которая стала моей не по штампу в документах, а по праву того, что я взял на себя ответственность за её жизнь.

Можно было бы подойти и схватить этого типа в очках за воротник, приложить лицом к стене и объяснить, что будет, если он ещё раз откроет рот. Можно было бы сказать им всё, что я думаю о них и об их жалкой потребности растоптать того, кто упал. Можно было бы сделать многое.

Но я не подросток, чтобы доказывать свою правоту кулаками каждому, кто откроет рот. Я мужчина, который построил карьеру не на громких словах, а на умении молчать в нужный момент и говорить в правильный. И сейчас нужный момент требовал молчания, которое унизит глупцов лучше любых слов.

Я хмыкнул, прерывая его на полуслове. Все пятеро развернулись ко мне, лица их вытянулись, когда они узнали меня. Женщина в шубе выронила сигарету, мужчина в очках побледнел, та, что с коляской, сглотнула и отступила на шаг.

Я ничего не сказал им, не с кем тут было говорить. Потом усмехнулся, покачав головой, и прошёл мимо них ко входу в садик. Они расступились, прижимаясь к стене и отводя взгляды. Никто не проронил ни слова, пока я не скрылся за дверью.

Прошёл по коридору к раздевалке группы Миши, откуда как раз доносились детские голоса и плач. Плач, который я узнал сразу, потому что слышал его вчера в подъезде Лериного дома, когда ублюдок пытался забрать мальчика силой.

Ускорил шаг и толкнул дверь раздевалки. Внутри была куча-мала детей, кто-то одевался, кто-то уже одетый, кто-то облизывал стену, а в углу, у шкафчика с мишкой в синей шапочке, сидел Миша в коляске. Он плакал, уткнувшись лицом в ладошки, плечи его вздрагивали от всхлипов. Рядом стояла воспитательница, видимо, та самая Марина Петровна, о которой Миша рассказывал в машине утром, она гладила его по голове и что-то успокаивающе говорила.

Я подошёл ближе, сразу же присев на корточки рядом с коляской.

— Миш, — позвал, протягивая руку и касаясь его плеча.

Мальчишка вздрогнул, поднял заплаканное лицо, увидел меня и замер, моргая сквозь слёзы. Щёки красные, глаза опухшие, нос течёт, на губе запекшаяся кровь. Что за...

— Дядя Вадим? — прошептал Миша, вытирая нос рукавом куртки. — А где мамочка?

— Мама немного устала, отдыхает дома, — я похлопал себя по брюкам и куртке, и достал из кармана платок, вытирая ему