Искра. Ледяное Пламя - Ирина Савицкая

Глава 25

ВЫБОР

Влад пришел в себя от тишины.

Это была не та оглушающая, звенящая пустота, что наступает после взрыва или крика. Это была абсолютная, мертвая, давящая на барабанные перепонки вакуумная тишина склепа. Сначала он не понимал, где находится и почему камни под ним ледяные — сознание возвращалось рывками, раздирая черепную коробку тупой болью. Потом память ударила под дых, выбивая остатки дурмана. Лицо Алисы. Ее расширенные зрачки, полные ужаса и любви одновременно. Ее голос, который срывался, но упрямо звал его из непроглядной темноты назад, в жизнь.

Он открыл свои глаза. Они были серыми — обычными человеческими радужками, чистыми, промытыми до самого дна светом ее посоха. В них больше не плескалась багровая мгла Бездны, не горел голодный огонь Владыки. Но тьма никуда не ушла. Она была здесь, рядом. Она шевелилась у его ног черной маслянистой лужей, сгущалась по углам зала плотными клубами дыма и терпеливо ждала, когда он совершит ошибку.

Алиса лежала на каменном полу в нескольких шагах от него. Белая. Страшно белая, сливающаяся с древним мрамором плит, как первый ноябрьский снег. Посох валялся чуть поодаль, откатившись к подножию алтаря — тяжелый ясеневый стержень теперь казался просто мертвой деревяшкой. Он был потухшим, иссушенным, выпитым досуха той силой, которую она обрушила на Влада. На нем не было ни единой искры света, даже самой слабой.

— Алиса? — хрипло выдохнул Влад. Горло драло так, будто он проглотил битое стекло. Он попытался встать, но ноги подкосились, и он рухнул на колени, пополз к ней по холодному полу, цепляясь пальцами за щели между плитами. Он коснулся ее щеки тыльной стороной ладони. Кожа ее была холодной. Не прохладной, как утренняя роса, а пугающе, мертвенно-холодной, высасывающей тепло из его собственной руки. — Алиса, нет… Пожалуйста…

Она не дышала. Грудь под грубой тканью куртки оставалась неподвижной. Он прижал ухо к ее губам — ничего. Ни облачка пара в стылом воздухе подземелья.

Тьма зашевелилась. Поднялась с пола бесформенным силуэтом, нависла над ними тяжелой грозовой тучей и зашептала голосом, который он знал так же хорошо, как свой собственный. Голосом своей души.

— Она мертва, — прошелестела Тьма тысячью змеиных языков. В интонациях сквозило почти отеческое сочувствие. — Ты убил ее. Своими собственными руками. Смотри, сколько крови на твоих перчатках.

— Нет, — он затряс головой, размазывая по лицу слезы вперемешку с копоть и кровь из разбитого лба. — Я не хотел… Я пытался остановиться…

— Ты, — безжалостно отрезала Тьма. — Своей жалостью. Своей проклятой человеческой слабостью. Своей внутренней тьмой, которая всегда была сильнее твоей воли. Ты всегда знал, Влад. Знал с того самого дня, как взял кристалл, что это случится. Что однажды ты заберешь ее жизнь.

— Нет! — он закричал, срывая голос, и прижал Алису к себе, перекатываясь на бок. Он обхватил ее окоченевшее тело дрожащими руками, чувствуя, как оно стремительно остывает, превращаясь в восковую куклу. Тепло покидало ее навсегда.

— Но ты можешь вернуть ее, — интимно прошептал голос прямо ему в висок, лаская слух обещанием невозможного. — Я могу вдохнуть в нее жизнь одним дуновением. Если ты отдашь мне себя. Полностью. Без остатка. Открой врата внутри своего сердца настежь.

Влад поднял голову. По подбородку текла слюна, смешанная с кровью. Его трясло крупной дрожью горя и адреналинового истощения.

— Ты лжешь, — просипел он, глядя в чернильную пустоту перед собой невидящими глазами. — Тебе нельзя верить.

— Я никогда не лгу, — мурлыкнула Тьма. В этом звуке была страшная, непоколебимая уверенность древнего божества. — Я лишь показываю правду такой, какая она есть. Я даю то, что обещаю, смертный. Всегда. Ты получишь ее. Живую. Здоровую. Такую, какой она была до того, как сгорела ради тебя. А она получит тебя. Героя. Спасителя. Того, кто победил демона и вернул ей мужа. Разве это не идеальная концовка? Разве это не то, чего ты хотел всем своим эгоистичным сердцем?

Он смотрел на Алису. На ее бледное лицо, ставшее похожим на античную маску. На темные круги под закрытыми глазами, которые делали ее вид болезненным даже сейчас. На тонкие пальцы рук, которые еще недавно крепко держали его за плечи, пытаясь удержать на краю пропасти. И понял, что тьма говорит чистую правду: для него идеальным миром был тот, где она жива, а цена этой жизни уже не имела значения.

Она была прекрасна. Не той яркой, цветущей красотой, что бросается в глаза и заставляет оборачиваться на улице, а другой — той, что остается с человеком, когда от него отнимают все. Такая красота не в чертах лица, не в изгибе бровей, не в цвете волос. Она в том, как человек смотрит на мир, когда мир предал его. В том, как улыбается, когда плакать уже нет сил. В том, как держится, когда все внутри рушится.

Она была всем, что у него было.

Не дом, не титул, не память о сестре, которая сгорела, глядя на него сквозь пламя. Не долг, не вера, не то холодное, выжженное пространство, которое он называл своей душой. Только она. Эта женщина, которая пришла из другого мира, из другой жизни, из другого времени, чтобы вытащить его из тьмы. Или чтобы утонуть в ней вместе с ним.

— И что я должен сделать? — спросил он.

Голос его прозвучал чужим. Он не узнал его — слишком тихий, слишком слабый, слишком человеческий для того, кого называли Палачом. Тьма услышала. Она была везде — в углах капища, в трещинах между камнями, в его собственной крови, которая текла по венам, тяжелая, черная, чужая. Она обвилась вокруг него, как змея, согревая ложным теплом, убаюкивая обещаниями, которые пахли смертью.

— Убей ее еще раз, — прошептала тьма.

Голос ее был похож на голос сестры — Милы, той, что смотрела на него из огня и улыбалась. Таким же тихим, таким же спокойным, таким же понимающим. В нем не было злобы, не было принуждения, не было той грубой силы, которую можно было бы оттолкнуть. В нем была любовь. Страшная, материнская, всепоглощающая любовь существа, которое хотело только одного: чтобы он перестал мучиться.

— Убей, — повторила она, и голос ее стал ближе, будто она лежала рядом, обнимала его, дышала в самое ухо. — Один удар.