Искра. Ледяное Пламя - Ирина Савицкая

Это был не крик радости. Это был крик агонии.

Она забилась, заметалась, закрутилась вихрем, пытаясь вырваться, удержать его, не отпустить. Она билась в его груди, как зверь в клетке, как птица в силках, как все, что привыкло жить во тьме и вдруг увидело свет. Она цеплялась за него, за его кровь, за его душу, за ту пустоту, которую он носил в себе столько лет.

— Нет! — завыла она. — Нет! Не смей! Не смей меня отпускать! Я — это ты! Мы — одно!

— Нет, — сказал Влад. — Не одно.

Он упал на колени, потом на бок, потом рядом с Алисой, так, что их головы почти касались. Он смотрел на нее — на ее лицо, на ее губы, на ее закрытые глаза — и улыбался.

— Я люблю тебя, — прошептал он.

И тьма исчезла.

Не ушла, не отступила, не спряталась — исчезла. Как не бывало. Как свеча, которую задули. Как ночь, которую прогнал рассвет. Как тот, кто живет во тьме, когда вдруг понимает, что свет — это не враг. Свет — это то, что внутри.

Последняя свеча в капище догорела. На секунду стало темно — так темно, как бывает только перед самым рассветом, когда звезды уже погасли, а солнце еще не встало. А потом загорелась новая. Не свеча — свет. Тот, который был внутри Алисы, тот, который она отдала, не жалея, тот, который теперь вернулся к ней — другой, новый, чистый.

Он разливался по капищу, по камням, по лицам тех, кто стоял вокруг, и в этом свете не было ни золота, ни серебра, ни ослепительной белизны. Он был цветом утреннего неба, когда ночь уже отступила, а день еще не настал. Цветом надежды.

Лютобор опустил меч. Он стоял, вцепившись в рукоять, и смотрел на Влада, на Алису, на свет, который обтекал их, как вода обтекает камни.

— Дурак, — сказал он тихо. — Какой же ты дурак.

Михай не поднялся с колен. Он сидел на холодных камнях, прислонившись спиной к менгиру, и смотрел на них — на двоих, которые лежали рядом, почти касаясь друг друга, почти сливаясь в один силуэт. Он смотрел и чувствовал, как внутри, там, где жила его тихая, безнадежная любовь, что-то отпускает. Не уходит, не исчезает — просто перестает быть болью.

Лева подошел к Алисе и Владу. Он обошел их кругом, лег у их ног, положил голову на лапы и закрыл глаза. Он был хранителем. И его дело было — быть рядом.

Глава 26

СВЕТ

Свет медленно угасал, превращаясь в обычный утренний сумрак. Где-то за лесом начинался рассвет — настоящий, земной, с птицами и первыми лучами, с росой на траве и холодным ветром. День обещал быть ясным.

Алиса пошевелилась.

Сначала дрогнули пальцы, потом ресницы, потом губы. Она открыла глаза и увидела небо — серое, светлеющее, живое.

— Влад? — прошептала она.

— Я здесь, — ответил он. Голос его был слабым, но в нем не было боли. — Я рядом.

Она повернула голову и увидела его — бледного, окровавленного, сжимающего рукоять меча, который торчал из его груди, но живого. Живого.

— Что ты наделал? — прошептала она.

— Все правильно, — ответил он. — Я сделал все правильно.

Она протянула руку, коснулась его лица. Пальцы ее были холодными, но на щеке остался теплый след.

— Дурак, — сказала она. — Какой же ты дурак.

— Я знаю, — усмехнулся он. — Но я твой дурак.

Свет угас.

Над древним капищем, пробиваясь сквозь проломы в потолке и узкие щели бойниц, вставало равнодушное зимнее солнце. Его холодные лучи коснулись каменного пола, выхватывая из полумрака пыль, оседающую в воздухе, и две фигуры в самом центре зала.

Лютобор отвернулся к стене, пряча лицо в тени массивных наплечников. Он сделал вид, что внимательно осматривает кладку, чтобы никто не видел его глаз — покрасневших, влажных, смотрящих в никуда. Он только что стал свидетелем чуда, которое разрушило все его догмы, и он просто не знал, куда девать руки от нахлынувшей беспомощности.

Михай тяжело поднялся с колен. Кряхтя, словно столетний дед, он машинально отряхнул колени от каменной крошки, поправил сбившийся на бок плащ и медленно, шаркая ногами, побрел к выходу. Каждый шаг давался ему через боль, но спину он держал прямо. Лева, лежавший у алтаря, проводил его долгим, понимающим взглядом умных зеленых глаз, после чего шумно вздохнул, положил тяжелую голову на скрещенные лапы и снова свернулся клубком, охраняя покой этого места.

Алиса прижала обе ладони к груди Влада, прямо поверх рваной раны, из которой еще сочилась густая черная жижа, пахнущая озоном и могильной землей. Посох, валявшийся рядом в ледяной пыли, отозвался на ее отчаяние. Руны на ясеневом древке вспыхнули — сначала слабо, едва заметно, пульсируя тусклым синим светом, как огонек свечи на сквозняке. Но чем дольше она держала руки, тем ярче становился свет. Алиса чувствовала, как энергия возвращается в нее самой, собираясь по крупицам из воздуха, вытягивая усталость из костей. Она пропустила этот поток сквозь себя, став проводником, и начала вливать живое тепло во Влада — в его рану, под ребра, заставляя стынущую кровь двигаться быстрее, направляя искру жизни прямо в сердце, которое уже почти остановилось, сделав последний судорожный толчок.

— Не смей умирать, — сказала она. Голос дрожал, срываясь на хриплый шепот, но в нем звенела сталь приказа. — Ты слышишь меня⁈ Открой глаза! Не смей!

— Я… — его губы дрогнули. Он хотел сказать что-то еще, возможно, попросить прощения или признаться в том, сколько лет носил этот ужас внутри, но сил хватило только на один слог. Глаза закрылись, голова безвольно запрокинулась назад.

Свет вспыхнул внезапно — ярко, невыносимо, превращая сумрак подземелья в слепящий белый полдень летнего дня. Алиса зажмурилась, продолжая держать ладони на его груди, и сквозь веки увидела невозможное: как тьма выходит из Влада. Она покидала его тело нехотя, цепляясь за каждую вену. Черный дым сворачивался в тугие спирали, съеживался, терял плотность, превращаясь в жалкую струйку пара. Последний плотный клочок мрака с тихим шипением вылетел из его разжавшихся пальцев и завис в воздухе прямо перед