Искра. Ледяное Пламя - Ирина Савицкая

я буду жить, — сказал он, зарываясь лицом в ее волосы. — По-настоящему. Без маски канцлера. Без игры в бога. Без этой разъедающей тьмы внутри. Буду пахать землю, чинить крышу этого дома. Просто дышать.

— И чего ты хочешь? Для себя. Он чуть отстранил ее, заставив поднять голову, заглянул в самую душу своими новыми, чистыми глазами.

— Тебя. Только тебя. Всегда. До последнего вздоха.

Она поцеловала его — жадно, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй всю боль последних месяцев, весь страх, который душил ее ночами. Это был их первый настоящий поцелуй после той ночи, когда он ушел, оставив на столе лишь короткую записку. И в нем не было страха потерять контроль, не было сомнений, съедающих заживо. Только свет. Только возвращение домой. Лева, устроившийся клубком на пороге, громко фыркнул, тяжело вздохнул и демонстративно отвернулся к стене, пряча морду в лапы.

* * *

Ночью, когда пир внизу окончательно затих и пьяные голоса сменились храпом и редким детским плачем, Алиса выскользнула во двор. Сон не шел; тело гудело от усталости, но голова оставалась ясной. Луна висела низко над лесом, огромная, желтая, залившая деревню мертвенно-серебряным светом. В воздухе пахло остывающими углями и мокрой землей. Вдалеке, на самой кромке леса, мелькнула быстрая тень — может быть, одичавшая собака, может, ветер качнул старую ель. А может, ей просто показалось от недосыпа.

— Барыня, — раздался тихий, хриплый голос из темноты у крыльца. Она вздрогнула, резко обернувшись. Сердце пропустило удар, рука инстинктивно дернулась туда, где обычно стоял посох, но сейчас его не было. На нижней ступеньке стоял Пахом, сжимая в огромных, черных от въевшейся сажи руках крошечную детскую шапку, в которой Егорка бегал.

— Я хотел… — начал он, глядя куда-то мимо нее, и замолчал, сглатывая комок в горле.

— Чего, Пахом? — мягко спросила она.

— Сказать спасибо, — выдавил он наконец. Голос кузнеца, способный перекрывать звон молота, звучал беспомощно. — За детей. За Марфу. За всех нас. Мы бы тут костьми легли.

— Не надо, Пахом, — она шагнула ближе. — Я сделала то, что должна была сделать.

— Должна? — он поднял на нее воспаленные, красные глаза, и в них блеснуло что-то похожее на гнев. — Кому должна? Нам? Себе? Ему? Нет, барыня. Вы сделали то, что могли сделать один человек из тысячи. То, ради чего другие сломались бы еще на первом десятке смертей. Вы сделали… Он запнулся, мучительно подбирая слово, которое никак не вязалось с грязным двором, вонью нужника и окровавленным прошлым. — Святые, — глухо закончил он. — Вы святая, барыня. Я всегда знал. Спокойной ночи.

Он неуклюже поклонился, развернулся тяжелой походкой и побрел к своей землянке, растворяясь в лунных тенях. Алиса осталась одна посреди двора. Из темноты бесшумно вынырнул Лева, потерся пушистым боком о ее ноги, требуя внимания.

— Ты слышал? — горько усмехнулась она, наклоняясь и почесывая кота за ухом. — Святая. Это смешно, Лева. Я чувствую себя пустой бочкой, через которую прогнали реку чужого горя. От меня ничего не осталось. Кот посмотрел на нее снизу вверх своим тяжелым, немигающим зеленым взглядом. В этом взгляде читалось ленивое, абсолютное кошачье презрение: «Ты невероятно глупая женщина. Ничего смешного».

— Пойдем спать, — сказала она коту, выпрямляясь. — Завтра нужно латать крышу. Никакой святости, только солома и деготь. Она вернулась в дом, плотно притворив за собой тяжелую дверь, отрезая холодный ночной мир.

Глава 29

ПИСЬМО

Недели, прошедшие после возвращения из логова Ордена, тянулись медленно, как патока в зимний холод.

Каменный Лог залечивал раны. Спиридон, оправившись от ранения, дни и ночи проводил в кузне, отковывая новые сошники для плугов — весна вступала в свои права, и поле ждало, когда его коснется рука сеятеля. Пахом с мужиками чинили крыши, перекрывали заново ту часть частокола, что порушили во время битвы, и каждое утро, прежде чем взяться за топор, подходил к дому Алисы и молча кланялся. Она просила его не делать так, говорила, что не царская дочка, чтобы ей кланялись, но Пахом только отмахивался: «Вы для нас теперь как святая, барыня. Святым кланяются».

Флора с бабами высаживали огород. В этом году они делали это по-новому — теми семенами, что привез Лютобор из столицы, и теми, что нашла Алиса в старых запасах. Она выходила в поле с посохом, проводила им над грядками, и земля отзывалась теплом, и ростки пробивались быстрее, и сорняки отступали.

— Бабы говорят, благословение это, — шепнула Флора, когда Алиса однажды застала ее за странным занятием — та молилась на грядки, шептала что-то, а потом кланялась на восток. — Вы не серчайте, барыня. Людям вера нужна.

— Я не серчаю, — ответила Алиса. — Пусть верят. Если им легче.

Флора вздохнула с облегчением.

Алиса смотрела на поле, на зеленые всходы, на баб, которые работали, напевая, и думала о том, что все это может рухнуть в любой момент. Канцлер не был пойман. Тьма не была уничтожена. Она просто ждала.

* * *

Влад восстанавливался мучительно медленно, словно заново учился быть живым.

Он спал сутками — проваливался в тяжелый, без сновидений сон на двенадцать, а то и четырнадцать часов кряду. Но когда Алиса осторожно касалась его плеча, чтобы разбудить, он встречал ее мутным, измученным взглядом человека, который всю ночь ворочал неподъемные камни. Усталость въелась под кожу, осела свинцом в мышцах. Он просыпался разбитым, будто не отдыхал вовсе, а продолжал сражаться с кем-то невидимым даже во мраке забытья.

Алиса поила его густыми, горькими отварами, которые молча приносила Велена, оставляя глиняные горшки прямо у порога их спальни. Она сидела рядом часами, держала его горячую, влажную от пота руку в своих ладонях и просто ждала того мига, когда дрогнут веки и серые глаза наконец обретут фокус.

— Не смотри на меня так, — сказал он однажды хриплым со сна голосом, поймав ее изучающий, напряженный взгляд.

— Как? — она попыталась сделать вид, что просто поправляет одеяло.

— Как на умирающего или тяжелобольного, которого вот-вот вынесут ногами вперед. Я не умру, Искра. Я обещал тебе вернуться.

— Ты обещал многое, Влад, — голос ее прозвучал тише, чем ей хотелось бы, но обида была слишком свежей. — И почти все нарушил. Ты оставил записку. Оставил нас.

— Кроме одного, — он перехватил ее пальцы, переплел