Резонанс - Аделин Хамфрис

песок. Я выхожу из комментариев, прежде чем могу уйти в штопор, и перехожу на профиль Джуда. Его страница загружается медленно, чтобы помучить меня. Никаких новых постов. Конечно же нет.

Я всё равно пролистываю. Мой большой палец движется автоматически, мышечная память ведёт меня по фотографиям, которые я видела так много раз, что могла бы перерисовать их по памяти. Концертные кадры. Чёрно-белые студийные снимки. Зернистые селфи из тура с Майком из прошлой жизни. Фото, которые фанаты отмечают, но он никогда не реагирует. Затем моя прокрутка останавливается. Моё сердце болит, когда я смотрю на самую первую фотографию, которую он когда-либо опубликовал.

Восемь лет назад.

Я помню, как помогала ему загрузить её, потому что он ещё не знал, как работает Instagram, и всё жаловался, что это глупо и навязчиво, и «для людей, которые слишком заботятся о том, чтобы выставлять свою жизнь напоказ».

Глубокий вздох вырывается из меня, когда я открываю её. Он стоит у мыса Экола, наполовину повернувшись к океану, наполовину обратно ко мне. Ветер треплет его волосы, загоняя тёмные пряди в глаза. На нём та огромная серая толстовка национального парка Редвуд, в которой он тогда буквально жил, рукава закатаны до локтей, руки засунуты в передний карман. Он смотрит через плечо прямо на меня. На камеру.

Эта улыбка…

Она широкая и мальчишеская, немного кривая, будто он смеётся над тем, что я только что сказала. Закат за ним окрашивает небо в расплавленное золото, его ореховые глаза сияют почти янтарным. Подпись проста до боли.

Graves and Easton, est. 2018.

Моё зрение слегка расплывается, когда я провожу большим пальцем по краю экрана, запоминая линии его лица. Я не видела его так улыбающимся уже очень давно. Я помню тот день…

— Воспоминание ~

Моё сердце, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. Сегодня пятница, а значит, это наш вечер. Nissan Xterra Джуда пахнет солёным воздухом, фаст-фудом и лёгким запахом его одеколона, который навсегда впитался в сиденья. Окна опущены до конца, тёплый летний ветер врывается в салон и запутывает мои волосы на губах. Радио тихо играет под голос Джуда, который подпевает, одной рукой отбивая ритм по рулю.

— Вау, — сухо говорю я, разворачивая свой сэндвич. — Как ты можешь так хорошо петь всё? Любой жанр. Клянусь, ты невероятен.

Он усмехается. — Не знаю, Эм. Спроси того, кто меня создал. Уверен, они перелили слишком много совершенства в мою чашу.

Я фыркаю. — Это было ужасно нарциссично.

— Не нарциссично, если это правда, детка.

Моя челюсть отвисает со смехом. — Боже.

— Боже, — дразнит он в ответ. Он бросает на меня ту кривую улыбку, взгляд скользит с дороги на меня. — Ты это любишь.

Я закатываю глаза, но улыбаюсь слишком сильно, чтобы отрицать. Знакомый поворот к мысу Экола появляется впереди, и в груди теплеет. Это стало нашим ритуалом за последний год. Пятничные вечера, еда на вынос и закат. Только мы и океан. Сегодня вечером это мой любимый деликатесный магазин. Бумажный пакет, пропитанный жиром, лежит между нами, картошка фри уже наполовину уничтожена, потому что у Джуда нулевой самоконтроль.

Я смотрю на него.

— Они остывали, — защищается он с набитым ртом.

— Ты начал есть их, прежде чем мы даже выехали с парковки.

— О, да ладно, они никогда не бывают хорошими холодными. Ты знаешь это. К тому же, я не выношу, когда ты потом разогреваешь картошку в микроволновке. Фу. Каждый нормальный человек знает, что нужно разогревать её в духовке.

Я смеюсь, качая головой, пока он заезжает на гравийную парковку. Небо простирается бесконечно перед нами, пронизанное полосами расплавленного золота и мягких розовых тонов, переходящих в глубокую синеву. Далеко над океаном собираются грозовые тучи — массивные угольные облака медленно движутся к берегу.

— Говорили, сегодня ночью будет сильный шторм, — говорю я, выходя из машины и позволяя ветру коснуться лица.

Джуд хватает колонку и еду, закрывая дверь бедром. — Ну, сейчас выглядит хорошо.

— Надеюсь, не начнётся до заката. Но ты знаешь, как в Орегоне.

Мы садимся рядом за нашим обычным пикниковым столиком над обрывом. Внизу бушует океан, волны пенятся белым о скалы. Воздух солёный с оттенком дождя, который ещё не начался. Мы едим, воруя картошку друг у друга, хихикая и споря, на какой концерт мы пойдём в следующие выходные с Хизер. Джуд жестикулирует, когда увлекается, и в какой-то момент пакетик кетчупа улетает в пропасть.

— Джуд!

— О, расслабься. Это была жертва богам океана.

— Ты не приносишь в жертву мои приправы.

— Они требуют конкретно Heinz.

— Ты невыносим.

Он наклоняется, целуя меня с улыбкой.

Я морщу нос. — Если ты сделаешь это снова, я принесу тебя в жертву богам океана.

Он усмехается, но его пальцы переплетаются с моими, мягко сжимая. Солнце опускается ниже, превращая воду в мерцающий огонь. Температура падает по мере приближения шторма, ветер усиливается, шевеля высокую траву вокруг нас. Джуд ставит колонку на стол, листая телефон. Первые ноты «Cigarette Daydreams» Cage The Elephant разливаются в воздухе.

Мои губы приоткрываются в тихом смехе. — Ты такой предсказуемый.

— О, прекрати, — он подмигивает, вставая и протягивая руку. — Потанцуй со мной, Эм.

— Здесь же люди, — шепчу я, оглядывая разбросанные парочки и туристов вдоль обрыва.

— Тем более причин устроить им шоу, тебе не кажется?

— Абсолютно нет.

Он шевелит пальцами. — Давай. Живи немного.

Я вздыхаю, будто я глубоко недовольна, но всё равно беру его руку.

Он дёргает меня к себе, неуклюже кружа, когда первый аккорд песни нарастает. Я врезаюсь в него, смеясь, хватая за плечи, чтобы удержаться. Ветер обдувает нас, унося музыку к океану. Несколько незнакомцев улыбаются, одна пара даже покачивается в нескольких ярдах.

— У тебя трагическая работа ног, — сообщаю я ему, когда он пытается сделать драматический поворот, который почти отправляет нас обоих в скамейку. — Ты невероятный певец, Джуд, но над работой ног нужно работать.

— Мне и не придётся. Ты можешь быть моей танцовщицей, раз у тебя так хорошо получается.

Я фыркаю, когда он притягивает меня ближе, медленно покачивая нас. Его лоб касается моего, его улыбка смягчается. Закат горит за ним, очерчивая его силуэт в золоте, пока ветер бросает волосы ему на глаза. Он выглядит таким живым. Таким ярким. Будто он сделан из лесного пожара, музыки и безрассудной радости.

Он — любовь всей моей жизни.

В груди болит от того, как много он значит для меня. Вокруг нас голоса поднимаются, другие люди подпевают, смех разносится по обрыву. На несколько идеальных минут кажется, что весь мир застыл в этом моменте —