Продана криминальному боссу - Анна Гром

на диване в фойе мотеля. Не фойе – маленькая прихожая, с двумя тесно составленными друг к другу диванами из коричневого, треснутого на подлокотниках кожзама. Над ней нависала Надька с мокрым полотенцем в руках и какой-то помятый, заросший клочковатой рыжей бородой мужик со стаканом чего-то дымящегося.

– Очухалась, – Надя с тревогой и облегчением повернулась к мужчине, взяла у него кружку. – На вот выпей. Это чай.

– Больно… – просипела Эмилия, сделав глоток. Горло болело, словно при ангине.

– Тебя что, в гланды оттрахали? Что с голосом? Куда орала? Что там надо, яйцо сырое выпить? Неси, Боря!

Эмилия помотала головой, а потом обняла себя за плечи и расплакалась.

Всё вокруг слилось в сплошную серую массу, голова закружилась, она закачалась, словно маятник, сильнее и сильнее сжимая в ладонях собственную кожу, впиваясь ногтями. Саша. Господи, как же ей снова хотелось его увидеть! Но как же было страшно…

– О, это нервяк, ясно. Боря, яйцо отменяется. Её надо в больницу. У тебя полис, паспорт есть?

Из серого тошнотворного мрака выплыло лицо Нади. Эмилии почудилось, что её выбросило в прошлое, в её двадцать один, и сейчас начнётся её смена в зале, и гремят уже подносы, и шеф-повар орёт, как резаный, и на парковке за углом в тени её ждёт бородатый водила, а с ним вонь, соль, унижение…

– Не знаю…

– А бабло?

Эмилия кивнула. Ей дали миллион триста пятьдесят тысяч отступных. Миллион триста пятьдесят тысяч копейка в копейку за то, чтобы она исчезла из его жизни.

Кто и зачем сделал это с ними? Кто и зачем?!

Эмилия беспомощно шла следом за Надей, крепко державшей её за руку, села в такси, бесцельно уткнулась в окно, когда машина тронулась.

Эта часть города была ей незнакома, но она очень походила на ту часть Москвы, в которой Эмилию Салимова тщетно пыталась начать самостоятельную жизнь. Сейчас она словно пыталась делать то же самое – начать новую жизнь, и опять же, не по своей воле. У неё даже пропал голос! У неё отобрали право голоса, так зачем ей вообще говорить? Эмилия снова разрыдалась, спрятав лицо в ладони.

– Ты можешь сказать, что с тобой, Милька? – Надя тронула её за руку, Эмилия замотала головой, давясь всхлипами.

–2-

Доктор в больнице установил у неё воспаление голосовых связок на фоне стресса. С рецептом успокоительного на руках, Эмилия Салимова покинула больницу поздно вечером. Надя ждала её у стойки администрации. Оказалось, Воскресенский оформил ей ДМС. Осипович этого для неё так и не сделал.

– Ну что? Говорить можешь?

– Шёпотом, – ответила Эмилия, пряча глаза в пол. Ей не хотелось смотреть на бывшую подругу.

Ей было стыдно и страшно смотреть в глаза своему прошлому. Одному из прошлых. Тепличная жизнь с родителями. Глубокое дно жизни с подносом и на коленях. Осипович. Саша. Который тоже скоро станет прошлым, уже почти становится… От всех своих прошлых жизней Эмилия хотела бежать без оглядки, но от Саши Воскресенского бежать ей не хотелось. Даже под страхом смерти.

– Что с тобой случилось?

И Эмилия рассказала ей всё.

Как могла.

Сбиваясь, кашляя, плача.

С болью вырывая из себя гнусные воспоминания, иллюзии, страхи – всё то тошнотворное и унизительное, что было у неё с Павлом Осиповичем. Наконец, заговорила, вытаскивая из себя всё то, что так старательно забивала внутрь. Та реальность, от которой она так старательно открещивалась, больно ударила под дых – прокурор Осипович делал всё, чтобы она чувствовала себя растоптанной, виноватой, зависимой – шлюхой которую подобрали с улицы и сделали своей персональной шлюхой – и продолжала чувствовать себя такой даже с другим. Саша Воскресенский не заслужил её такую – и Эмилия сказала это вслух.

Надя долго смотрела на неё, скрестив на груди руки. Они сидели в кафе при больнице, в плетёный креслах за пластиковыми столами с имитацией под дерево. Теперь – без Саши – вся жизнь её станет сплошной имитацией. Снова

– Знаешь что, Милка, – перекинув ногу на ногу, Надя заговорила. – Ты дура.

Эмилия распахнула глаза от удивления. Такой «поддержки» она не ожидала.

– А ещё расчётливая сука. Ты получала бабло, подставляла жопу и строила из себя жертву. А теперь, когда нашла нормального мужика, решила свалить при первой же проблеме?

Эмилии стало больно, словно её ударили по лицу.

– Я не хотела уходить. Меня заставили…

Осипший голос превратился в рычание. Эмилия яростно защищала себя, столкнувшись с непониманием. Откуда Надьке было знать, как она жила?! Откуда ей было знать, чего ей всё это стоило?! Эмилия почувствовала, как бриллианты в ушах повисли обломками бетона, как бельё за семнадцать тысяч стянуло под грудью, словно корсет из китового уса. За что она так отчаянно цеплялась? За комфорт? За роскошь? Та девочка, старательно учившая гаммы на фортепьяно матери, мечтала только о любви, а потом… потом перестала в неё верить. В её жизни остался один ужас и роскошь, которую она получала в ответ на него. И если бы не Саша…

– Вынуждают? Да ну. Ну, погрозили тебе, и что? Всё, лапки кверху?

– Но ты не понимаешь! – зарычала Эмилия хриплым, простуженным голосом. – Ты не понимаешь, кто он и что за люди его окружают!

– Ну да, ну да! Ты всё понимаешь, а мне-то куда… – Надя снисходительно хмыкнула, от этого Эмилия завелась ещё больше. – Знаешь, я тоже всяких людей повидала. Ты его любишь или нет?

– Люблю.

– Ну и долго ты инфантилку из себя строить будешь? Бедная несчастная жертва! Прекрати ныть и сделай хоть что-нибудь в своей жизни сама. Сама, твою за ногу. Мамки с папкой больше нет, папика нет. Всё, звиздец настал?! Эх, ну и дура.

– Пошла к чёрту! – крикнула Эмилия и испугалась того, как повела себя. Испугалась, что вернулась в эту свою провинциальность, снова стала глупой простушкой, которую легко было обвести вокруг пальца.

– Везде помогите ей, да спасите… Да лучше уж пусть пристрелят, чем как слизняк жить всю жизнь! Курица глупая!

– Ты меня в это и втянула!

– Ага, повини меня ещё! Вот и помогай всяким дурам, ещё крайняя останешься.

– Пошла ты!

Эмилия злилась, но не понимала, на кого: на себя или на Надю, потому что Надя говорила правду. Эмилия струсила. Допустила мысль, что может взять деньги и исчезнуть, что может из страха предать,