Развод - Фрида МакФадден

На самом деле, когда мы добираемся до лестницы, всё становится намного легче, потому что теперь мне помогает гравитация. Сначала я пытаюсь двигаться медленно, чтобы не бить её головой о каждую ступеньку, но затем я понимаю, что это может быть даже хорошо. Чем более сбитой с толку она будет, когда очнётся, тем лучше.

Подвал в доме частично отделан. Там только одна верхняя лампа, которая всегда держит комнату в полумраке, особенно потому, что окон тоже нет, свет — враг хорошего вина. Джереми однажды читал мне лекцию об этом, разглагольствуя о том, как вино легко повреждается солнечным светом, температурой и влажностью, поэтому его нужно так тщательно хранить. Чтобы поддерживать нужную температуру, он установил систему охлаждения, которая поддерживает в подвале идеальные пятьдесят пять градусов по Фаренгейту. Но помимо вина, Джереми также хранит значительную коллекцию крепких напитков, включая бурбон, шотландский виски и ром. Он любит вино, но когда у него тяжёлый день, ничто так не радует его, как рюмка виски после того, как он уложит Тедди спать.

И я знаю это, потому что он мой муж, и я люблю его больше, чем Вероника когда — либо сможет.

Пол не отделан, как и одна из стен, в то время как другая стена сложена из коричневого кирпича. Вдоль стен стоят около дюжины винных стеллажей, большинство из них заполнены примерно на три четверти.

В подвале прохладно, особенно потому, что на мне только лёгкая толстовка. На Веронике только футболка, и по её рукам бегают мурашки. Похоже, холодный воздух тоже начинает будить её, потому что она издаёт ещё один тихий стон, хотя её глаза всё ещё плотно закрыты.

Я смотрю на неё мгновение, лежащую без сознания на полу. Она действительно очень красива, несправедливо красива. Я даже не могу полностью винить Джереми за то, что он влюбился в неё. Ну, ладно, да, могу. Но всё же. У меня такое чувство, что независимо от того, о чём мы договоримся в подвале, ничего на самом деле не изменится. Джереми никогда не перестанет хотеть её, потому что, ну, посмотрите на неё!

Ты должна избавиться от неё.

Хриплый голос моей матери говорит со мной в глубине моего сознания. Я понимаю, что с Вероникой, лежащей на полу со связанными руками и ногами, было бы почти слишком легко покончить с ней. Я могла бы взять нож с кухни, вонзить его ей в грудь, и она бы умерла, даже не поняв, что произошло. По мне пробегает дрожь, которая, как мне кажется, не от системы охлаждения.

Конечно, всё это нелепо. Я не убийца. Что бы я ни делала в своей жизни — и я честно не думаю, что делала что — то настолько плохое, — я определённо никогда бы не сделала этого. Я не собираюсь убивать Веронику.

Но что, если бы она не была такой красивой?

Интересно, хранит ли Джереми ножницы в том же месте?

Глава 42

Когда я возвращаюсь наверх, я нахожу в подставке для ножей на кухне хорошие кухонные ножницы для разделки мяса. Я почти не пользовалась ими, поэтому они хорошие и острые.

Они подойдут идеально.

Я иду обратно в сторону подвала. Я оставила свет включённым внизу, но из — за драгоценного вина Джереми всё равно не так легко видно. Я сжимаю ножницы в правой руке за лезвие, как нас учили держать их в школе, спускаясь по крутой лестнице.

Когда я добираюсь до подножия ступеней, Вероника лежит там же, где я её оставила, на полу. Но теперь её глаза слегка приоткрыты. Она выглядит немного ошеломлённой, но когда она замечает меня, её глаза широко раскрываются. Она внезапно кажется очень настороженной.

Первое, что она делает, — издаёт приглушённый звук. Затем другой, громче.

Она пытается закричать.

— Привет, Вероника, — говорю я.

Ей удаётся перекатиться на бок, хотя ей не удаётся сесть. Жаль, что я не закрепила её лучше. На самом деле, мне следовало привязать её к стулу. Но в подвале нет стула. Я могла бы принести один сюда, но я не уверена, что у меня хватит сил поднять её на него. Я бы точно повредила спину. Я делаю всё, что могу, учитывая, что это очень далеко от того, чего я ожидала от этого дня.

Но ничего страшного. Она никуда не денется со связанными скотчем запястьями и лодыжками. И Джереми находится на безопасном расстоянии, в другом штате.

— Извини, что я так с тобой поступаю. — Я задумчиво тру подбородок. — Вообще — то, мне не очень жаль.

Осознание безнадёжности её ситуации, кажется, доходит до неё, и страх наполняет её глаза. Она борется с путами, но бесполезно. Она не может освободиться.

— Держу пари, — говорю я, — что ты хотела бы иметь что — то подобное.

А затем я переворачиваю ножницы так, чтобы ручка была в ладони, а лезвие торчало наружу. Её лицо становится мертвенно — бледным при виде лезвия, и теперь она начинает бороться и кричать, хотя это ничуть не помогает.

После всего, что она сделала со мной, я не буду лгать и говорить, что не чувствую своеобразного удовольствия, наблюдая за её ужасом. Это даже лучше, чем когда я звонила ей с того одноразового телефона и шипела угрозы в ухо. Я решила, что раз уж я не спала ни одной нормальной ночи с тех пор, как Джереми ушёл от меня, так почему она должна спать?

Когда я притащила её сюда, у меня была идея о каком — то соглашении между нами. Но теперь, когда она здесь, я не хочу договариваться с ней. Я не хочу предлагать ей деньги. Я просто хочу, чтобы она заплатила за то, что сделала.

— Я хочу, чтобы ты поняла, что ты сделала со мной. — Я не свожу с неё глаз, следя за выражением её лица в поисках признаков раскаяния. — Для тебя