Печать Забытой Эпохи - Эмбер Скай

то самое благословенное, уединенное тепло, которого так не хватало после грохота недавнего боя. В камине мерно потрескивали сухие березовые поленья, наполняя комнату запахом смолы и сушеной лаванды. Зимнее полуденное солнце мягкими золотыми полосами ложилось на темный паркет и ворсистый шерстяной ковер.

Я помогла Рейнару снять тяжелый нагрудник.

Стальной доспех с глухим, увесистым стуком опустился на деревянную подставку в углу, следом туда же отправились серебряные наплечники и тяжелая портупея с полуторным палашом.

Оставшись в одной черной льняной рубахе, насквозь пропитанной темной кровью на левом плече, герцог опустился в глубокое кожаное кресло у камина.

В дверь тихо, деликатно постучали.

Вошел Арчибальд, неся на подносе пузатый медный таз с дымящимся кипятком, стопку чистейших льняных полотенец, бутыль с крепким очищенным спиртом и заветную баночку нашего зеленого «Северного бальзама».

— Всё по вашему приказу, миледи, — негромко доложил старый мажордом, аккуратно расставляя припасы на низком столике. — На кухне Агата варит крепкий бульон из дичи. Капитан Каэль выставил двойной караул на внешнем периметре.

— Спасибо, Арчибальд. Закройте дверь и проследите, чтобы нас никто не беспокоил ближайший час.

— Слушаюсь, миледи, — старик с глубоким поклоном удалился, притворив за собой тяжелую дубовую створку.

Мы остались одни.

Я сбросила с плеч дорожную накидку, повесив ее на спинку стула, закатала рукава темно-сливового платья до самых локтей и подошла к креслу.

Взяв со столика маленькие портновские ножницы, я осторожно подцепила воротник окровавленной рубахи Рейнара:

— Ткань присохла к ране. Придется резать по шву, иначе я сорву запекшуюся корку.

— Режьте, графиня, — в его низком, хрипловатом голосе промелькнула слабая, усталая усмешка. — На мне за двадцать лет службы столько рубах изрезали, что полковой портной до сих пор вздрагивает при виде моего силуэта.

Лезвия ножниц с мягким хрустом разрезали плотный лен от горловины до самого запястья.

Я аккуратно развела края ткани в стороны, обнажая его левое плечо и грудь, и на секунду замерла, задержав дыхание.

Рейнар Кроуфорд был сложен как античный бог войны — мощный торс, широкие ключицы, литые рельефные мышцы груди и пресса, в которых чувствовалась сокрушительная, тренированная сила.

Но его тело было настоящей летописью бесконечных битв.

Белые, застарелые полосы от сабельных ударов пересекали правое подреберье. На ключице темнела круглая, неровная оспина от арбалетного болта, а вдоль ребер тянулся длинный зубчатый след от когтей горного тролля.

А на левом плече, прямо на дельтовидной мышце, зияла свежая, глубокая сабельная рана длиной в ладонь.

Края пореза были неровными, воспаленными, из них всё еще сочилась темная венозная кровь, пахнущая железом.

— Пустяки, говоришь? — тихо, с укоризной спросила я, опуская льняную салфетку в горячую воду.

Рейнар не ответил.

Он сидел неподвижно, откинув голову на кожаный подголовник кресла. Его глаза были прикрыты, на висках серебрилась легкая проседь, а на резких скулах играли отблески каминного огня.

Я смочила полотенце, отжала лишнюю влагу и добавила несколько капель спирта.

— Сейчас будет больно. Потерпи.

Едва ткань коснулась разорванной плоти, мышцы на его спине и плечах мгновенно натянулись, как стальные тросы. Желваки на челюстях сжались так, что заскрипели зубы, но маршал не издал ни единого звука.

Лишь пальцы его правой руки сжались на подлокотнике кресла, оставив глубокие вмятины на толстой коже.

Я промывала рану методично, сантиметр за сантиметром удаляя запекшуюся кровь, волокна ткани и дорожную грязь.

Мои руки двигались плавно, уверенно и нежно — так, как прикасается женщина, для которой каждый вздох этого мужчины стал дороже собственной жизни.

Когда порез был очищен, я открыла банку с зеленым бальзамом.

Густая, пахнущая мятой, чабрецом и золотым корнем мазь легла на воспаленные края раны плотным шелковистым слоем.

Рейнар шумно, с протяжным облегчением выдохнул. Целебные травы, напитанные силой Печати, мгновенно сняли жгучую боль, охладили раскаленную плоть и запустили процесс ускоренной регенерации.

Я взяла рулон сухого, пахнущего лавандой льна и принялась накладывать тугую повязку.

Мои руки обвивали его широкое плечо, пальцы неизбежно касались горячей, бархатистой кожи его груди, ключиц и спины.

С каждым витком бинта расстояние между нами таяло.

Я чувствовала, как под моими ладонями мерно, тяжело бьется его сильное сердце. Чувствовала исходивший от него жар, запах морозного ветра, кедра и чистой, ничем не замутненной мужской силы.

Завязав аккуратный узел на бинте, я не убрала рук.

Мои пальцы непроизвольно задержались на его здоровом правом плече, коснувшись старого белого шрама у ключицы.

— Откуда этот? — тихо спросила я, глядя на неровную белую полосу.

Рейнар медленно открыл глаза.

В их стальной глубине больше не было усталости — там плескалось бездонное, теплое море неприкрытой, обезоруживающей нежности.

— Штурм Западного бастиона. Мне было двадцать два года, — негромко ответил он, не отводя взгляда от моего лица. — Молодой лейтенант, мечтавший о славе и генеральских эполетах. Тогда мне казалось, что нет ничего важнее победы и похвалы командующего.

Он медленно поднял правую руку и накрыл мою ладонь своей широкой, шершавой кистью:

— А вот этот, на ребрах — предательство герцога де Валье. Десять лет назад. Он продал наш гарнизон мятежникам за мешок столичного золота. Тогда я впервые понял, что придворные чиновники убивают куда страшнее, чем вражеские клинки.

Маршал перевел дыхание, и его пальцы нежно переплелись с моими:

— Но ни одна из этих ран, Вера… Ни один сабельный удар не шел ни в какое сравнение с тем, что я испытал сегодня утром на перевале.

У меня перехватило горло.

Я заглянула в его глаза, видя в них ту самую страшную, пережитую им бездну:

— Ты испугался?

— Я сходил с ума от ужаса, — просто и честно признался он, и в этой мужской исповеди было столько силы, что у меня сжалось сердце. — За двадцать лет войны я ни разу не боялся смерти. Но когда я понял, что этот вызов на заставу — фальшивка… Когда осознал, что оставил тебя одну перед пятьюдесятью головорезами…

Он сжал мою руку крепче, притянув меня чуть ближе к себе:

— Я гнал коней сквозь заносы и молил всех богов только об одном: чтобы они забрали мою жизнь, мои титулы, мою душу — всё, что угодно, лишь бы ты осталась жива.

Его свободная рука поднялась, коснувшись моей щеки.

Горячие пальцы нежно очертили скулу, скользнули к виску и бережно коснулись серебряной шпильки-сокола в моих каштановых волосах:

— Ты перевернула всю мою жизнь, Верадель. До встречи с тобой я был просто боевым механизмом на службе короны.