Сплоченные нитью - Дениз Стоун

— Но моя команда тоже присоединилась к насмешкам. Тренер Росси вообще не помог. Я чувствовал себя таким одиноким. Как сегодня. Как всё время с тех пор, как я присоединился к «Линдхерсту».

Это откровение бьёт меня сильно. Его осторожность с медиа, неприязнь к моему телефону, дистанция с командой — теперь всё встаёт на свои места.

Кэмерона предал не только друг, но и фанаты, и его команда.

Он был один.

— Поэтому ты не вышел во втором тайме?

Он мрачно кивает.

— Тренер оставил меня на скамейке до конца матча. Возможно, до конца сезона, потому что моя ошибка навредила команде. Я был эгоистом, и из-за этого я потеряю контракт.

Я узнаю этот негативный внутренний диалог. Он закрутился в спирали, как и я несколько недель назад. С таким количеством информации, как можно иначе?

Невозможно, чтобы из-за сегодняшнего его карьера оказалась под угрозой. Хотелось бы, чтобы мир увидел в нём не просто спортсмена, а человека, которого сломали, не дав возможности пережить травму. Ему просто нужно было с кем-то поговорить.

— Я…

— Не говори, что тебе жаль. — Его голос становится твёрдым. — Пожалуйста. Я не вынесу этого от тебя.

— Я не собиралась. Я зла, Кэмерон. В ярости от того, что кто-то мог сделать с тобой то, что сделал Чарли.

— Я не должен был позволять этому влиять на меня. Я позволил Чарли пробраться в мои мысли. Я облажался. Тренер от меня отказался. Команда меня ненавидит. После всех усилий, которые я приложил в этом сезоне, чтобы впустить их, чтобы попытаться доверять им… Почему? — Его голос снова дрожит. — Мой шанс на победу в этом сезоне похерен. Чёрт, моя карьера в Премьер-лиге, наверное, закончена. Мне придётся сидеть здесь весь сезон и смотреть, как моя команда играет без меня, а потом меня отправят обратно в Штаты. Я потеряю шанс участвовать в других лигах или попасть в стартовый состав на чемпионат мира

Он глубже погружается в диван, словно сдувшийся бассейный матрас, выброшенный после лета.

— Команда знает, что произошло в «Овертоне»? — я прерываю его мрачные размышления.

— Про Чарли? — он наклоняет голову. — Не знаю. Наверное, все читали таблоиды. Никто даже не попытался прояснить ситуацию. Все слухи сводятся к тому, что я сам всё слил ради хайпа.

— Хайпа? Тебе не нужен хайп. — Его глаза удивлённо смотрят на меня. — Я могу чем-то помочь?

— Не жалей меня.

— Я не жалею, — твёрдо говорю я. — Я не жалею тебя.

Он опускает лицо в ладони.

— Тогда прости меня за то, что втянул тебя в этот бардак.

— Мне не нужно, чтобы ты это делал. Мне нечего прощать.

Я встаю, вклиниваюсь между его коленями и обнимаю его голову. Его землистый мускусный запах смешан с солёным привкусом.

— Я не знаю, для чего я создан, если не для футбола. Всю жизнь я был победителем, а теперь я просто… — Он верит, что разрушил всё, но я знаю, что это не так. Это говорит его страх. — Я не знаю, что чувствовать. Я не знаю, как это исправить.

Его дыхание становится прерывистым, в такт моему сердцу, а его руки мягко скользят по моим бёдрам. Я хочу, чтобы он забылся, хочу дать ему покой, которого он заслуживает.

Мои мысли возвращаются к ночи, когда мы впервые встретились. Я больше не хочу сдерживаться.

— Посмотри на меня, — шепчу я едва слышно.

Он поднимает подбородок. Его глаза затянуты туманом, кожа холодна, как лёгкий ветерок.

— Позволь мне позаботиться о тебе.

— Ты слишком хороша, Дафна. Слишком хороша, чтобы впутываться в это.

— Тебе не помешало бы во что-то хорошее путаться. — В уголках его губ мелькает подобие улыбки. — Поцелуй меня.

Он подчиняется и издаёт тихий стон облегчения. Настоящий, без притворства.

Я с тобой.

Наши языки движутся медленно, осознанно, каждый жест наполнен общей потребностью — отчаянной и утешительной одновременно.

Дай мне разделить эту ношу.

Он притягивает меня ближе. Мир растворяется. Кажется, наши сердца бьются в одном ритме, находя утешение друг в друге.

Я здесь.

Прежде чем что-то ненасытное разрывается между нами, готовое поглотить меня целиком.

Да.

Мой разум пытается вернуть меня в реальность, напомнить о всех причинах, по которым переспать с Кэмероном может быть ошибкой. Что это всё усложнит. Что такая, как я, никогда не могла бы быть с таким, как он. Но танцевать босиком на краю неизведанного так приятно.

Поцелуй, чтобы заглушить боль.

Я не отпущу.

— Ты мне нужна, Дафна.

— Да, — подбадриваю я его, нависая над ним, пока он глубже погружается в диван. Я отбрасываю непослушную прядь волос с его лба. Его глаза закрываются, и с губ срывается тихий стон. Я позволяю руке задержаться, запоминая каждую его идеальную несовершенность. Цвет постепенно возвращается на его щёки.

— Ты хорошо играл сегодня, Кэмерон, — бормочу я. — Одна игра тебя не определяет.

— Пожалуйста… — шепчет он.

Я больше не могу ждать. Мне нужно, чтобы мы стали ближе, чтобы отбросили все страхи. Провожу рукой по контуру его торса, прежде чем снять с него футболку. Его прикосновения становятся горячее, он торопливо стаскивает мой свитер. Моё дыхание сбивается, будто я нырнула в ледяное озеро. Я стягиваю с него брюки, ощущая адреналин, пульсирующий между нами. Остальная одежда летит прочь.

— Кэмерон… — я задыхаюсь при виде его члена, вспоминая, каково это — чувствовать его внутри себя.

Он стонет, когда я сажусь сверху, впиваясь коленями в диван. Мои руки скользят по его твердым лопаткам. Месяцы прелюдий, месяцы лежания в постели с желанием снова почувствовать его — и вот он так близко. Внутри всё сжимается от томления.

Он рассыпает легкие поцелуи вдоль грудины, прежде чем поднять на меня взгляд. Тепло в его глазах непоколебимо, словно он безмолвно клянется всегда быть рядом. Его тело излучает жар, умоляя меня стереть расстояние между нашими обнаженными телами. Его член пульсирует подо мной, прижимаясь к входу.

— Иди сюда. — Он обхватывает мою талию, пытаясь приподнять меня с дивана. Я вцепляюсь в ткань позади нас.

— Нет, дай мне. Я тебя поймаю. — Он опускает нас обратно, и я провожу бедрами по нему, растирая влагу между ног вдоль его длины. Упираюсь ладонью в его грудь, и он накрывает ее своей. — Я держу тебя, Кэмерон.

Сегодня я хочу заботиться о нем. Хочу, чтобы тревога, тенью лежащая на его лице, растаяла, чтобы он забыл — хоть ненадолго — о том, что его отстранили, о папарацци и обо всех, кто сделал ему больно.

— Ты даже не представляешь, милая, — вздыхает он.

Возможно,