Поменяться местами. Бунтарка и тихоня - Вероника Васильевна Крымова

Трис медленно, пошатываясь, поднялась с колен. На снегу осталась глубокая алая впадина — но она встала. Её глаза, ещё секунду назад мутные и пустые, теперь горели. Золотым, чистым, ослепительным светом, который, казалось, пронзал саму тьму.

- Не трогайте их, — прошептала она.

Сомерсет обернулся. Его лицо исказила гримаса изумления.

- Этого не может быть… ты же должна быть в трансе…я…

- Не смейте трогать мою маму, — повторила Трис, и её голос стал твёрже, звонче, словно колокол, отбивающий набат.

Трис вскинула руки — робко, неумело, словно делала это впервые в жизни. И из её ладоней вырвался свет. Не огонь, не тьма — свет. Чистый, первозданный, такой яркий, что мне пришлось зажмуриться. Он был везде — он лился из её пальцев, из глаз, из каждой поры, он пульсировал в такт её сердцу, он пел песню, которую невозможно забыть.

Свет разорвал чёрный купол Сомерсета, как бумагу, отбросил магов и прижал к земле — всех. Сомерсет, охрана — все рухнули, придавленные невидимой, но несокрушимой силой. Они лежали, не в силах пошевелить даже веками, тяжело дыша и хрипя.

Наступила тишина. Глубокая, звенящая, почти осязаемая. Такой тишины я не слышала никогда в жизни — в ней не было ни страха, ни боли, ни отчаяния. В ней было только спокойствие.

Тихоня Торнфилд стояла в центре этой тишины — хрупкая, бледная, с растрёпанными волосами и дрожащими коленями. И в её глазах, наконец-то, впервые в жизни не было страха.

- Ого, — выдохнула я, поднимаясь на ноги. — Вот это… вот это я понимаю. Это мощь.

- Им больно, — прошептала Трис, не опуская рук. — Я чувствую. Я знаю, каково это — когда тебе больно, когда ты беспомощен, когда над тобой издеваются. Я знаю, каково это — быть жертвой.

Я подошла к ней, осторожно, как к дикой птице, которая в любой момент может вспорхнуть и улететь.

- Я знаю, Трис, — сказала я тихо. — Я понимаю.

- Они плохие, — она смотрела на поверженных врагов, и в её голосе боролись жалость и ярость. — Они хотели навредить маме. Они хотели навредить тебе. Они хотели забрать меня.

- Да, ты молодец, — я положила руку ей на плечо. — Ты спасла нас всех.

- Я не позволю им, — прошептала Трис, и её магия — золотая, тёплая, живая — всё ещё пульсировала вокруг неё. — Никогда. Мамочка…миссис Игнис…

- Я здесь, милая, — мама подбежала к нам. — Всё хорошо, милая. Иди сюда.

Трис опустила руки. Магия медленно рассеялась, как утренний туман, оседая на снег золотистой пыльцой. Враги застонали, кто-то пытался подняться, но Гром, уже пришедший в себя, закончил то, что начала Трис — обездвижил их магическими оковами, один за другим, профессионально, без лишних движений.

- Всё закончилось, — я обняла Трис, прижимая её к себе, чувствуя, как дрожит её тело. — Всё хорошо, слышишь? Все плохое уже закончилось.

Мама подошла и обняла нас обеих.

- Мои девочки, — прошептала она, целуя то одну, то другую. — Мои храбрые девочки.

Я почувствовала, как слёзы текут по моим щекам. Мы стояли на заснеженной площади, среди дыма и обломков, под ярким зимним солнцем.

Рядом был Дэриан — уставший, раненый, но живой. Гром — закатывающий рукав, чтобы перевязать руку. Трис поспешила оторвать от подола платья длинный лоскут тонкой ткани и, осторожно ступая по скрипучему снегу, подошла к Грому. Тот сидел, прислонившись к дереву, и зажимал рану рукой, из-под пальцев сочилась кровь, пропитывая форму.

- Давай я, — тихо сказала она, опускаясь рядом на колени.

Джонас удивлённо поднял бровь, но не возразил. Трис начала перевязывать — неумело, пальцы дрожали, края ткани никак не хотели ложиться ровно. Она дула на рану, будто пыталась сдуть боль, и шептала что-то неслышное, едва шевеля губами. Гром смотрел на неё — на её склонённую голову, на светлые волосы, упавшие на лицо, на серьёзные, сосредоточенные глаза — и его обычно суровое, невозмутимое лицо смягчилось. В уголках губ замерла робкая, почти детская улыбка, а в глазах — у самого сурового полицейского, который никого не боялся, — появилось что-то нежное, тёплое.

- Не больно? — спросила Трис, поднимая на него свои огромные глаза.

- Нет, — голос Грома сел на полтона ниже. — Не больно.

- Я аккуратно, — она снова наклонилась, завязывая узел.

Я приблизилась к Дэриану.

- Сильно ранен?

- Царапина.

- Дай гляну.

- Я сам.

- А ну дай, кому сказала!

Я бесцеремонно отодрала ворот его рубашки. На плече темнел глубокий, рваный след от чужой магии. Я нахмурилась, приложила ладонь, закрыла глаза и коротко, одним точным импульсом прижгла рану. Дэриан зашипел, втянул воздух сквозь зубы, но не отстранился.

- Можно поласковее? — он покосился в сторону, где Трис, склонившись над Громом, нежно дула на перевязанную руку, а тот сидел с совершенно блаженным, отрешённым выражением лица.

- Вот ещё, — буркнула я. — Терпи.

- Роксана значит…

- Ага.

- Красивое имя.

- А то… сама знаю.

- А ещё что знаешь?

- Сам догадался или Ашбертон рассказал?

- Сам.

- Ага, так и поверила.

- Сомневаешься в моих умственных способностях?

- Ни капли, — я затянула узел потуже, и Дэриан поморщился. — Разочарован наверно?

- С чего это?

- Ну ты же… — я не договорила, вдруг почувствовав, что краснею.

- Что я?

- Ничего! — я оттолкнула его руку, выпрямилась и сухо отчеканила: — Всё, рана не опасна. Можешь проваливать.

Отошла к маме, чувствуя, как горят щёки.

- Рокси! — окликнул он.

Я обернулась. Вальтур стоял, прижимая ладонь к перевязанному плечу, и смотрел так…

- Ты самая восхитительная девушка, которую я встречал в жизни, — громко, на всю площадь крикнул Дэриан. — И я нисколько не разочарован. Скорее наоборот. Вот!

Я замерла. Слова ударили прямо в сердце. Мои губы против воли расплылись в самой широкой и довольной улыбке, на которую я только была способна, смутившись я опустила голову, чувствуя, как кровь еще яростнее приливает к щекам, а потом отвернулась — но не перестала улыбаться.

Эпилог

В нашей комнате в общежитие сегодня царило легкое сумасшествие. Шутка ли-выпускной бал. Я стояла перед высоким зеркалом в старинной резной раме, придирчиво оглядывая платье цвета полуночного неба