Нас не должно быть - Алина Цебро

class="p1">Слёзы жгут — именно жгут, не текут, не капают, а жгут, как будто изнутри что-то горит и никак не может догореть до конца. Я вытираю лицо тыльной стороной ладони, и это бесполезно, потому что сразу снова.

Снова.

И снова.

Если когда-нибудь тебе будет плохо — ты знаешь, где я.

Зажмуриваюсь.

Всё правильно.

Это всё правильно.

Я повторяю это себе. Правильно. Правильно. Правильно.

Даже если больно.

Особенно если больно.

Потому что если бы не было больно — значит, ничего и не было. Значит, всё это время было пусто. А оно не было пусто. Оно было настоящим. И он настоящий, и то, что между нами, было настоящим. Просто закончилось. Просто выросло во что-то, чему уже нет места.

Вытираю лицо ещё раз.

Дышу.

Отлепляюсь от двери. Поправляю сумку на плече.

Делаю шаг.

Потом ещё один.

Слёзы всё ещё текут — я не останавливаю. Пусть. Пусть текут, пусть кончатся сами, когда будут готовы. Я не буду их торопить. Я не буду делать вид, что их нет.

Просто иду.

Расставание — это потеря. И кто бы что не говорил, сейчас мы друг друга потеряли. Но надеюсь, обретём хотя бы себя, но уже порознь.

Глава 48

Отключаю телефон и еду на тот маяк, что показывал мне Эш. Поднимаюсь наверх, хотя скрипучие ступени пугают сильнее всего остального. Сажусь, свешиваю ноги, хватаюсь руками за перекладину.

Впереди пустой пейзаж. Такой же пустой, как я.

Расставание — это отдельная пытка, особенно когда нет никакой причины расставаться, кроме нас самих.

Закрываю глаза. Дышу полной грудью.

Ветер здесь другой. Не городской — не тот, что несёт запах выхлопов. Этот — солёный, хотя, казалось бы, с чего вдруг, тяжёлый, почти живой. Он лезет под кофту, треплет волосы, и почему-то от этого становится чуть легче. Как будто что-то снаружи берёт на себя часть того, что давит изнутри.

Сижу на этом маяке и буквально пытаюсь нащупать себя. Как человек в темноте нащупывает стену — медленно, осторожно, боясь не найти.

Вдыхаю.

Выдыхаю.

Я здесь. Я существую.

Пока этого достаточно.

Время проходит незаметно, но настоящий мир никто не отменял.

Спускаюсь вниз, сажусь на мотоцикл и еду домой. Не замечаю дороги — ныряю в себя где-то на первом светофоре и выныриваю уже у ворот

Останавливаюсь.

Почти весь свет в доме выключен. Такое было последний раз примерно... никогда.

Обхожу к задней двери — и снова то же самое. Тишина. Ни звука. Хотя обычно мальчишки устраивают внутри что-то среднее между боевыми действиями и стихийным бедствием. И продолжается это ровно до тех пор, пока Зейден не остановит балаган. Без строгого голоса мамы и без злого взгляда отца.

Я всегда это знала. В их компании рулит не Зайден. Зейден слишком отстранён, чтобы командовать напрямую. Он просто держит рядом живой щит — руку, которая набьёт морду кому угодно, когда нужно. И эта рука даже не догадывается, что её развернули в нужную сторону.

Несколько раз оглядываюсь ведь, кажется, кто-то идёт следом. Берусь за телефон, начинаю включать. Потому что страшно, боже, правда страшно. Руки чуть дрожат или это просто холод? Нет, страх. Это так необычно. Сегодня вроде не день рождения, не праздник — не тот случай, когда они прячутся за диваном и орут, едва я вхожу

Телефон включается мучительно долго. Ну давай же.

И тут я вижу свет. На кухне.

Фух. Выдыхаю. Мама.

Захожу, снимаю кеды — один летит куда-то под вешалку, второй остаётся посреди коридора, и мне уже всё равно — иду к кухне. Толкаю дверь.

Но там не она.

Останавливаюсь в дверях, несколько раз моргаю, потому что не верю глазам. Это? Это вообще реально?

— Привет, — Люк оборачивается, сдувает прядь со лба. — Или мне стоило дать тебе постоять и посмотреть на меня чуточку дольше?

— Я…. — Не нахожу что сказать.

— Ты, — он приподнимает уголок губ. Потом хмурится и снова поворачивается к плите — как будто там что-то требует срочного спасения.

Судя по запаху — требует.

Он… готовит?

— Ты умеешь готовить? — скептически произношу я, подходя ближе, чтобы оценить «шедевр». На сковородке что-то чёрное, сморщенное и явно обиженное на весь мир. — А, всё, отбой, вижу, что нет. Если ты готовил горелые шины — у тебя примерно всё получилось. И запах, и цвет, и текстура. Ммм. Пять звёзд.

— Издевайся больше, — он не оборачивается, но я слышу в голосе что-то между обидой и смехом. — Я всё делал по рецепту. Почему не вышло-то?

Трёт лоб пальцем. И я замечаю чёрную полоску, которая теперь красуется прямо над бровью.

— А что у тебя руки чёрные? — не удерживаюсь. — Ты уголь куда-то подкладывал? Или это часть рецепта?

Сама не понимаю как, но хватаю его руку — рассматриваю. Ладонь тёплая, пальцы длинные, как…

И тут — дежавю. Странный флэшбек накрывает прямо сейчас, здесь, на кухне, где пахнет горелым. Сегодня. Танцы. Руки Эша. На моём теле. Сжимают. Я конча… Ух.

Поднимаю взгляд на Люка — ищу хоть что-нибудь. Вижу только недоумение и чёрную полоску над бровью. Отлично. Это знак? Что? А знак чего? Мысли разбегаются, но стоит ему начать улыбаться, они просто... исчезают. Эффект «Кюля». Вечная моя проблема.

— О, я переворачивал говядину, взял руками, — говорит он абсолютно серьёзно.

Молчу секунду.

— И зачем?

— Ну… — он явно не готов к этому вопросу. — Так быстрее.

— Быстрее, — повторяю я. — Ладно. — Смотрю ему за спину. — Погоди. Это вообще говядина?

Люк улыбается. Я качаю головой.

— Давай сначала. Что ты тут делаешь?

— Готовлю.

Ну, нихрена себе. Разговор удаётся на пять баллов. Как у говядины на сковородке.

— Люк, давай нормально.

Он вздыхает — коротко, почти незаметно — и откладывает лопатку.

— Я приехал, хотел провести с тобой время. Твои родители собирались в ресторан и забрали парней с собой, я остался. Посмотрел, что еды нет, а ты же придёшь голодная. Решил приготовить.

Говорит просто, точно не врёт. Ни капли притворства.

— У нас нет говядины в морозилке. Мама всегда заказывает свежую.

— Я заказал.

Смотрю на него. Даже не так, я тупо пялюсь.

— И ты не подумал, что можно было сразу заказать готовую еду.

Пауза. Он моргает. Потом морщится и начинает смеяться. Тихо сначала, потом нормально, по-настоящему — запрокидывает голову, прикрывает глаза. Смеётся над собой, что ли.

Мне почему-то тоже хочется.

Потом он резко хмурится — потому что мясо снова начинает гореть — и бросается к плите с видом человека, у которого