Нас не должно быть - Алина Цебро

Шанса нет. Мы оба это знаем.

— Стоп, — говорю я, аккуратно убираю его руку от сковородки. — Отойди. Дай мне.

— Я справлюсь.

— Люк.

Он смотрит на меня секунду, а потом отступает. Молча. Прислоняется к столешнице, скрещивает руки, наблюдает.

Я беру лопатку, смотрю на то, что осталось от говядины, и понимаю, что спасать уже нечего. Выключаю плиту.

— Всё, — говорю. — Пациент мёртв.

— Мне жаль.

— Говядине тоже.

Он фыркает. Я не оборачиваюсь, но слышу — и что-то внутри слегка расслабляется. Как будто отпускает.

Достаю телефон, открываю приложение доставки. Привычно, на автопилоте — рис, курица, что-нибудь простое. Протягиваю ему экран.

— Выбирай. А я пока пойду помою руки.

Выхожу быстро в ванную, чтобы привести себя в порядок пару минут. Когда возвращаюсь вижу Люка у холодильника.

— В холодильнике есть говядина. Новая.

Поднимаю взгляд.

Он стоит держит пакет с видом человека, который только что нашёл решение всех мировых проблем.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Ты только что сжёг первую партию.

— Это был опыт.

Смотрю на пакет. Потом на него. Потом на сковородку, которую он уже успел помыть.

— Ладно, — говорю. — Хорошо. Я помогу

Подхожу ближе, он не успеваю даже вздохнуть нормально, потому что он уже рядом, и его руки подхватывают меня под бёдра. Я лечу вверх раньше, чем успеваю возмутиться.

— Что ты….

— Всё, — говорит он удовлетворённо. — Сиди.

Я сижу. На его плечах. Попой. Как мешок с картошкой, только мешок с картошкой хотя бы не держится за его голову обеими руками.

— Люк, это безумие. Отпусти.

— Я видел в одном мультике. Там так готовили. Выглядело круто.

— В мультике???

— Очень убедительном мультике.

Смотрю вниз — на его затылок, на плиту, на чистую сковородку. Отсюда, сверху, всё выглядит немного иначе. Немного смешнее.

— Волосы мои возьми, — говорит он. — Направляй.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

Секунда. Две.

Чёрт, блин, ладно. Мне интересно.

Я запускаю пальцы в его волосы. Осторожно сначала, потом увереннее. Наклоняю его голову чуть влево, к плите.

— Вот так, — говорю. — Видишь огонь?

— Вижу.

— Включай. Средний.

Он тянется, щёлкает. Пламя вспыхивает.

— Хорошо, — говорю. — Теперь мясо.

Он кладёт на сковородку и раздаётся шипение.

Молчим немного.

— Зачем ты приехал, — говорю тихо. В его затылок. — Не отнекивайся и не придумывай. Говори как есть.

Он не останавливается. Смотрит на сковородку.

— Потому что люблю тебя, — говорит просто. — И хотел проводить время вместе.

Тишина, в которую, кажется, даже мясо тише шипит.

— Вот и всё, — добавляет он. Без интонации, как будто это очевидно. Как будто это не требует объяснений, потому что и правда не требует.

Смотрю на его затылок. На то, как мои пальцы лежат в его волосах.

— Мясо переверни, — говорю наконец.

— Рано ещё.

— Люк.

— Эстер. Я знаю, когда переворачивать.

— Напомню тебе, ты только что сжёг первую партию!

Наклоняю его голову обратно к сковородке. Он готовит — неловко, старательно, но совершенно серьёзно.

Говядина шипит.

Это хороший знак — Люк сказал именно это, с таким видом, будто только что открыл закон физики.

— Шипит — значит, нормально, — повторяет он, на всякий случай.

— Я слышала тебя все те разы, необязательно так часто говорить об этом.

Громко смеюсь. Гладя непроизвольно его по голове.

— Просто говорю потому что хочу.

— Ты уже три раза сказал.

Он молчит. Потом:

— Шипит хорошо.

Смеюсь громче. Он доволен собой так, что это почти невыносимо.

Я сижу у него на плечах и смотрю сверху вниз на сковородку, и это, честно говоря, лучший обзор, который у меня когда-либо был на процесс готовки. Видно всё. Включая то, что он держит лопатку не той стороной.

— Переверни её.

— Уже переворачивал же только что.

— Лопатку, Люк. Ты держишь её вверх ногами.

Пауза, в которую он смотрит на лопатку.

— Она симметричная.

— Она не симметричная.

— Ну, почти.

— Переверни.

Он переворачивает. Молча. С достоинством человека, который не ошибся, просто решил сделать иначе. Мясо начинает пахнуть нормально — не горелым, не сырым, а именно так, как должно пахнуть что-то, что скоро можно будет есть. Я слегка наклоняюсь вперёд, проверяю, и он тут же перехватывает мои ноги крепче.

— Не падай.

— Я не падаю.

— Ты наклонилась.

— Я смотрела просто, истеричка.

— Смотри вертикально, огонёк.

Его пальцы лежат у меня на щиколотках, и он медленно проводит большим пальцем по косточке. Туда. Обратно.

И вот тут.

Мурашки идут от щиколотки вверх по голени, и я почти не успеваю понять, что это вообще было. Просто большой палец. Просто косточка. Просто — туда и обратно.

Но что-то сжимается где-то внутри, тепло и немного неловко, и я смотрю вниз на его руку и думаю: стоп. Но лишь думаю, рот так и не открываю.

Снова — по косточке, медленно, рассеянно, — и мурашки снова, и я почти забываю выдохнуть.

Это просто рука. Просто щиколотка. Это ничего не значит.

Значит.

— Ты боишься, что я упаду.

— Нет, я же тебя держу.

— Люк.

— Эстер.

Он меня придерживает большим пальцем. По косточке. Туда-обратно.

Я смотрю в потолок на секунду и чувствую, как по спине снова расходится это тепло, медленное, как будто кто-то убавил громкость у всего остального.

Шум сковородки. Запах мяса. Его ладони, тёплые и тяжёлые, на моих ногах.

Мне нравится. Нравится сидеть здесь, нравится его затылок прямо передо мной, нравится этот большой палец, который движется как будто сам по себе, и нравится, что он крепко держит.

— Ты крепко придерживаешь.

Молчание.

Потом отвечает тихо, почти себе под нос:

— И так будет всегда.

Мурашки… и я кусаю щеку изнутри, чтобы не улыбаться слишком широко.

— Мясо, — говорит он наконец. — Смотри за мясом.

Смотрю за мясом.

Его большой палец всё ещё движется — туда, обратно…

Мясо, кстати, почти готово.

Но теперь я почти не думаю о мясе.

Глава 49

Кручу нашу совместную фотографию в руках, напоминая себе, что он однажды уже уходил. Что же мешает ему уйти сейчас? Но обиды нет. Злости — тоже. После сегодняшнего вечера, такого тёплого и почти невозможного, моя память даёт короткое замыкание, как у золотой рыбки, и всё просто растворяется — без следа, без боли, без слов.

Я убрала все фотографии из комнаты. Каждую, где был хоть краешек его лица, хоть намёк на него. Убрала с полок, со стен, с подоконника. Но убрать с глаз — не значит убрать из жизни. Альбом всё это время лежал под кроватью, притаившись в темноте, и вот теперь он у меня в руках, тяжёлый, как всё то, что я так и