Гори ярко - Патриция Бриггз

В то же время, как братец волк говорил с ней, Чарльз произнёс:

— Недавно я узнал, что у Бонарата, вампира, правящего Европой, был ошейник, который он использовал, чтобы контролировать оборотня. Он тоже был старым и вышел из строя. И у него нет ведьмы, которая могла бы его заменить.

Уэлсли зарычал и напрягся в кресле.

— Такие вещи никогда не забываются полностью, — сказал Асил. — Так устроен мир.

— Если Бонарата не может найти ведьму, чтобы сделать ему новый ошейник, значит, в Европе не осталось ведьм, по крайней мере, с такой способностью, — заметил Чарльз.

— Или, может, эти ведьмы не хотят работать на короля вампиров, — предположила Сейдж.

Но Асил покачал головой.

— Ни одна ведьма в Европе не может отказать Бонарате. Он чрезвычайно убедителен, и прошло очень много времени с тех пор, как ведьмы были достаточно сильны, чтобы сражаться с таким, как он.

— Что случилось, Уэлсли? — спросила Анна. — Как ты освободился? — Потому что он освободился, и она хотела, чтобы он закончил историю, потому что воспоминания причиняли ему боль.

— Она применяла свою магию только к тем из нас, у кого была чисто африканская кровь, — сказал Уэлсли. — Удержать рождённого ведьмой сложнее, чем обычного человека, так же как и удержать оборотня. Она знала, что у коренных народов Карибских островов была своя версия рождённых ведьмой, хотя и не таких могущественных, как европейские ведьмы, или она так считала. Я сам в этом не уверен. Большинство рабов на том острове имели примесь местной крови, поэтому они покупали «чистокровных африканских» рабов, чтобы превращать их в закованных в ошейники волков. Она верила, что среди нас, рождённых в Африке, нет прирождённых магов.

Чарльз фыркнул, и Уэлсли кивнул.

— Нелепо. Во всех народах есть те, кто способен чувствовать пульс магии. Мой отец происходил из семьи, в которой рождались сильные целители. Это магия, которая так же отличается от колдовства, как дерево от стали. Тонкая и мощная, возможно, но также медленная. Магия моей семьи приносила хорошие урожаи, дожди в сезон и держала диких хищников подальше от деревни. Она влияла на естественные тенденции в пользу благоприятных результатов. Но она не помогла удержать работорговцев. — Он замолчал, словно ожидая вопросов, но когда никто ничего не сказал, продолжил: — Следующую часть я расскажу вам, как сказку, потому что так её себе и представляю. Потому что так она обретает наибольший смысл.

Он глубоко вздохнул, и когда заговорил снова, его голос звучал драматично, а не резко и отрывисто.

— Однажды поздней осенью, без предупреждения, налетел шторм, которого я никогда прежде не видел. Пришли ветры, могучие духи воздуха. Они колотили остров часами, пока здания не превратились в груды зубочисток, которые ветер подхватил и разбросал в таком беспорядке, какой не смог бы распутать даже боги. Пришли и дожди, такие сильные, что воды в реке и в озере поднялись. Во мне проснулась тайная надежда, что остров может навсегда уйти под море, что великое море потопит зло. — Он замолчал для драматического эффекта. — Но это была лишь очень маленькая надежда, похороненная глубоко в душе, где хранил те немногие мысли, которые были моими собственными, потому что тогда я был её созданием. И казалось, что надежда обречена, потому что ведьма прогнала духов ветров и духов дождя, так что большой дом и вся земля вокруг него остались в безопасности от них.

Он поднял стаканчик, обнаружил, что тот пуст, и поставил его. Не говоря ни слова, Асил наполнил стаканчик вином и передал ему.

Уэлсли сделал глоток и продолжил:

— Глаз шторма наступил посреди ночи. Ветры утихли, и дождь превратился в мелкую морось. Именно тогда великий дух урагана пришёл ко мне. Более могущественный, чем духи ветра или дождя, он был достаточно близок к этому миру, чтобы говорить со мной. «Брат, — сказал он, — почему ты служишь такому злу, когда в тебе течёт кровь земной магии, кровь линии жрецов, которым тысяча лет?»

Уэлсли покачал головой и вытянул руки ладонями вверх и медленно опустил их.

— Словно дождь смыл облака, а ветер развеял туман. Мой разум снова принадлежал мне впервые с тех пор, как ведьма надела на меня свой ошейник. «Дух, — сказал я ему, — это не по моей воле, а из-за этой злой вещи, рождённой из мерзкой смерти и уродства, которую я ношу. Это странное колдовство, с которым я не могу бороться». «Почему же ты не снимешь его?» — спросил он. — Уэлсли вздохнул. — Я попытался тогда сделать именно это. Прежде я даже не мог представить себе, что попытаюсь снять его. Но увы, мои руки не смогли разорвать его, хотя я пытался изо всех сил. «Я не могу этого сделать, — закричал я в отчаянии. — Я рождён от великого наследия. Часть той силы и благодати живёт внутри этого тела, но порча слишком велика и она сковывает меня. Слишком велика для такого человека, как я, чтобы разорвать или снять». Дух урагана посмотрел на то, что я носил на шее, и сказал: «Брат, поистине, это зло. Я слышу крики истязаемых душ, чья субстанция использована здесь. Даже я не могу это уничтожить». И тогда моё сердце действительно познало отчаяние. Если дух величайшей бури, которую я когда-либо видел, не мог одолеть силу ведьмы, то я буду служить ей до конца своих дней или её. — Он опустил взгляд. — Дух урагана, видя мою печаль, сжалился надо мной. Он сказал: «Выйди к моей матери, которая гораздо могущественнее меня. Несомненно, она сможет победить тёмную магию твоих оков. Я попрошу её об этом, но ты должен знать, что она не всегда делает так, как я прошу. Она может решить, что ради избавления мира от такого зла твоя жизнь тоже будет принесена в жертву». В конце концов, какой у меня был выбор? Я предпочёл бы умереть, чем носить ошейник ведьмы до конца жизни. Итак, я последовал за ним, и он провёл меня мимо запертых дверей и моих спящих товарищей. Никто нас не слышал, и никакие двери не могли нам помешать. Он привёл меня на край острова. Пляжи исчезли, как и любые пологие склоны, погребённые под яростью бури. Если и был лёгкий путь к океану, дух его не выбрал. В конце концов мы остановились на вершине утёса. «Мой брат, — сказал дух, — если хочешь освободиться от этого зла, ты должен прыгнуть».

Уэлсли снова