Школа. Никому не говори. Том 5 - Руфия Липа

знаю! Тихобздей ссыкливый! Интеллигент вшивый типа. По образованию технолог, но по профессии не работает, потому что в нашем городе вакансий нет. Вообще якобы для такого орла работы в мухосрани не найти! Трухло, блин! Сердобольная мамка мешает, видите ли, ему в Краснодар свалить да на завод устроиться!.. И не торчок этот хрен вялый, а дурак. Доверчивый, как и его жёнушка! Связался не с теми по тупости, они при облаве его кинули, а менты повязали. На ерунде поймали, скажу честно. Можно было запросто выкрутиться (Сэро бы отмазался), но дурная мамка да наивный Витёк не уразумели и дохрена ментам бабла отвалили. Дело пустяковое закрыли, но город-то маленький! Слух пошёл. Вот так Витёк, домашний ботан и мамкин сынуля, обрёл славу ширяльщика. А по факту он губошлёп и простофиля! Обыкновенный лох, короче.

Люба, слушавшая внимательно Коробкина, беззаботно рассмеялась:

– И откуда ты столько всего знаешь?

Денис лукаво усмехнулся:

– Мне мужики и не такое в уши льют, когда тачилы чинить приезжают! Я привык. Молча слушаю, киваю, на ус мотаю. Правда, о Юле и её сопливом Витьке выводы я сделал сам. Имел честь общаться, так сказать!.. Хлебнёт гавна наивная Юлька с мамкиным соплежуем! Жалко её, но сама же дурака выбрала. Будет теперь на горбу тащить и Витьку, и его истеричку-мамку.

– Знаешь, Денис, меня больше другое поражает!

– Что?

– Мои соседи. Вот какое им дело до этой парочки?! Как можно было за просто так облить грязью приезжую девчонку?!.. На себя бы посмотрели оба: что Степановна, что козлина Чумак!.. За них-то болтают побольше, чем за других! Лидка всю жизнь в колхозе проработала, коровам хвосты крутила. Столько историй бродит по городу, как она к чужим мужикам приставала! То на сеновале жёны ловили её со своими мужьями, то в поле, то в коровнике!.. Трое детей у неё от разных отцов: старшие сын и дочка – пропитые, опустившиеся на дно алкаши, младшая живёт с мужиком вдвое старше себя (правда, хорошо, вроде). Первых двоих мужей Лидка обворовала до нитки и выгнала взашей. Третьего тоже по миру было пустила, переписав имущество на себя, да чувак прилип к ней как банный лист – пятый год Степаша выкурить его с хаты не может! Ругаются оба и дерутся на огороде так смачно, что вся округа потешается! Устроят спьяну клоунаду курам на смех!

– Ах-ха-ха-ха!.. Знаком со старшим её сыном Серёгой. Пропащий чувак, не выплывет. И дочка средняя рано по рукам пошла, щас спилась (тут ты права), тоже навряд ли поднимется. Молодые оба, жалко! Из-за змеи-матери по миру пошли. Младшая, к слову, не дура – посмотрела на этих двоих, пристроилась к мужику постарше: теперь борщи варит и в магазинах полы моет. И детей Чумака тоже знаю. Старший, Ванька, – нарик законченный, вроде, помер.

– Да, от сепсиса. Правда это, – печально молвила Люба, припомнив Ивана – молодого непутёвого мужчину, закончившего жить так грустно. – Он, когда на иглу сел, конкретно по кривой пошёл…

– Все, Любань, когда на иглу садятся, по кривой идут! Никто ещё не поднялся! Я, по крайней мере, не знаю таких.

– Жалко его, Ден! От Ваньки вся улица шарахалась, когда он к предкам заявлялся барыши клянчить! Мол, воровал на дозу всё, что под руку подвернётся, ничем не брезговал. У всех крал: у родителей, у соседей. Боялись его люди… Я один раз из окна видела, как старый Чумак сына от дома гнал: жутко было и страшно!

– Ну, помер парниша уже, чего жалеть? – равнодушно бросил Коробкин. – Судьба такая скотская, видимо. Младшая дочь за какого-то урода вышла: внуков, слышал, дурачков нарожали.

– Да, с отсталостью! – припомнила Поспелова. – Живут бедно. Старый Чумак ихнюю ватагу содержит, они к деду всем выводком на хату приезжают за жрачкой и денюжкой. Средний сын, вроде, ничего!

– В том-то и дело, что «ничего», – с иронией заметил собеседник. – Без зависимостей, и ладно. Работает за гроши, семьи нет, жена сбежала… Сам Чумак старый – ещё тот вонючий козёл! Скопытится когда – в аду пирушку закатят! Черти хрыча жарить начнут в девяти котлах разом!.. Короче, на переулке твоём хаты богатые стоят, а живут сплошные гниды.

– Блин, Денис! – не выдержала Поспелова его чрезмерной осведомлённости. – А есть хоть кто-то в городе, о ком ты не знаешь ни черта?!

Коробкин ласково посмотрел на неё:

– Конечно, есть! Это ты, Люба.

– Серьёзно?!

– Абсолютно! – рассмеялся он. – По крупицам инфу собирал. Ты у нас ещё та закрытая домоседка! Ни драк, ни друзей, ни сплетен грязных – ничего. Если что и есть, то хрень пустая, бесполезная. Имир сказал, что ты скрытная, тихая и задумчивая в отца своего. Василий, кажется, зовут?

– Да.

– Вот поэтому ты от злых языков так обтекаешь. Потому что всё в себе держишь.

– Не поняла?

– Да понимать тут нечего. Будь ты нравом как моя Ленка, уже бы с придурошными одноклассниками на потеху всему свету перескублась, а не молча переваривала их поганые выходки! То же касается и Кабана: он тебя обижал ни за что, а ты в себе обиду держала. Тебе плохо, а другим пофиг. Хотя в этом и плюха есть: благодаря выдержке про тебя хрен инфу найдёшь!

– Честно?.. Быть лошарой меня никогда не впечатляло. Это больно, прискорбно и нехорошо. Но класс – одно, а репутация – другое. Тётка Лида и Чумак от безделья по всем соседям пробежались да чужую семью помоями облили, а зачем – не понимаю. И не хочу так! Не хочу оказаться на месте Юльки! Не хочу, чтобы местные сплетники на лавочках моё имя полоскали!.. Этого, кажется, я не переживу!

– Люба, наивная ты! – прыснул шатен. – И мнительная!

– Чего это?! – опешила она.

– Дело не в Юльке, не в Витьке – и ни в ком другом. Дело в самих разносчиках. Вот мы только что обсудили, что у Степановны и Чумака дети выросли – полная жопа. То есть не им трепаться, скажи? По идее, эти двое должны уйти из-за такого дурного потомства в монастырь да грехи там свои до конца дней отмаливать, согласна?

– Да! Конечно! – горячо воскликнула школьница. – У самих рыльце в пуху!

– Вот поэтому такие шныри, как Лидка и Чумак, и брешут по сусекам! Потому что в своё нутро, в свои дела тёмные прошлые да на родных детей и их изгаженную судьбу глядеть страшно. Настолько страшно, что они бегут собирать всякую дрянь про чужих да разносить дерьмо по округе, лишь бы ни на минуту не заглянуть в те чудеса, что они за жизнь наворотили.