После развода. Дочки-витаминки от бывшего мужа - Ольга Тимофеева

общались, чтобы они знали, что из-за их бабушки мама с папой не живут вместе. Поэтому я не буду с ним говорить и просить выслушать вас. Простите, но я вам тоже не верю. В каждом вашем шаге только ложь и своя выгода. Пора бы уже и о других подумать, а не только о себе.

Глава 50. Второй шанс

— Я поверить не могу… — хватается за грудь, оглядывается.

— Присядьте. Все нормально. Хотите воды?

То ли играет, то ли уже нет. Теперь, чтобы ей поверили, надо сильно постараться. И как показывает жизнь, врачи тоже могут врать.

Опускается на стул.

— Эти девочки… мои внучки… У Давида есть дети… Я же всегда хотела девочку, но так получилось, что успела родить только одного сына. Всегда мечтала, что вот он родит мне внучку. А тут даже две. Близняшки.

Дрожащими пальцами теребит салфетку.

Я приношу ей стакан воды.

Она сидит прямо, но дышит часто, будто бежала. Берет воду, делает маленький глоток, закрывает глаза.

— Я даже не знаю… верить вам или нет сейчас, — шепчу ей.

А она тянется, берет мою руку, прикладывает к своей груди. Под моей ладонью сердце бьется часто-часто, трепыхается в волнении.

— Я… бабушка… должна… Они у тебя такие… добрые. Все помочь мне хотели, помнишь?

Слова путаные, но смысл я улавливаю.

— Да, — выдыхаю и убираю свою руку. — Они такие.

— И они… не знают про меня? — поднимает глаза на меня с надеждой.

— Они только вчера узнали, кто их папа. И… они, точнее одна, — не хочет прощать его, потому что для нее он бросил их. И им не объяснить, что он о них не знал, что мама не сказала, почему все сложно и запутанно вышло.

Она стонет еле слышно, качает головой, сжимает стакан.

— Господи, что же я наделала…

Да уж… наделали вы…

Молчим.

— Мы взрослые люди, понимаем, что никому не известно, сколько нам отмерено. Вы ждете для сына какой-то "лучшей доли", правильного момента… Но ему не пять лет. Он взрослый уже. Он сам может выбрать, что ему нужно и кого любить. С кем он хочет быть. А вам бы внучками заниматься, огородом, цветником, не знаю, что вам нравится больше. Но точно не таскаться по больницам и играть в больничку.

Она вздыхает. И мне кажется, впервые в жизни со мной не спорит.

— Вы если хотите поиграть в больную, так я вам двух пятилетних врачей привезу, они вас и обследуют, и диагноз поставят и конфетами для здоровья накормят. Вот сюда бы вам энергию направить. Вы хотели бы, чтобы ваш муж был жив?

— Конечно, — не думает ни секунды.

— Мои девочки тоже хотят папу, — отвечаю. — А мне приходится искать ему "замену", когда у них есть родной отец.

— Надо было сказать… — она поджимает губы, взглядом роется во мне.

— Тая, поговори с Давидом, пожалуйста. Я была не права. Я была не права, — повторяет тише. — Я… хочу объясниться. Он тебя послушает, — сжимает пальцами переносицу. — Он же послушает?

— Я не могу ничего обещать, — отвечаю. — Потому что это его решение. И потому что вы уже сделали слишком много, чтобы он сейчас даже говорить с вами не хотел.

— Если он и тебя не послушает, мне кажется, он больше никого не послушает.

— Я не хочу, чтобы потом вы опять манипулировали своим здоровьем ради каких-то выгод.

— Да уже… какое тут здоровье…

— Вы ходите, это главное.

— А можно мне… увидеться с ними? Еще раз. Не как… — она запинается, — не как "колясочница", а просто… как бабушка.

— Я не знаю. Правда.

Медленно качаю головой.

— Сейчас я боюсь, что вы принесете больше вреда, чем пользы. Им нужна стабильность, а не качели.

Она вжимается в спинку стула, опускает стакан. Секунду смотрит в сторону.

— Я понимаю. Но они из всех детей тут в зале мне больше всего запомнились.

— Я пойду… — медленно поднимается, — не буду мешать. — Если… если он согласится со мной говорить, — голос ломается, — То я буду его ждать дома.

— Я передам, — отвечаю. — Но не обещаю, что он придет.

Она кивает. Делает шаг, еще один, потом останавливается в дверях.

— Я только сейчас поняла… почему они мне запомнились… они напомнили мне Давида маленького, у него такая же улыбка была.

Она уходит из кафе. А я в раздумьях. Что делать? Давид конечно против, и она… я ей не верю до конца. Хотя очень хотелось бы.

Иду к Давиду в кабинет, он стоит у окна. Упирается ладонями в подоконник, как будто держит весь мир, чтобы тот не покосился.

Оборачивается на шум. Морщинка у него на переносице углубилась. Думает и переживает.

— Я говорила с твоей мамой, — без прелюдий.

— Я ничего не хочу знать.

— Давид… мне показалось, она очень распереживалась, — продолжаю тихо. — Я сказала, что у нас с тобой есть дети. Она помнит девочек, говорит, они ей запомнились. Похоже, правда… переживает. И… раскаивается.

Мажет по мне взглядом-лезвием.

— А ты ей веришь?

— Я… не знаю, если честно. Но она… так со мной никогда не говорила.

— Давид, — делаю шаг ближе, — может, все-таки поговоришь с ней? Дашь шанс объясниться?

— Зачем, чтобы постоянно ждать подвоха? Завтра она еще что-то придумает. Мне что, самому на врача учиться. чтобы проверять ее диагнозы.

— Ну она же может ошибаться.

— Я помню твою позицию: "не вернусь, потому что есть твоя мама". Тая, — сжимает мои плечи, — я не хочу, чтобы она снова лезла в наши отношения. Я вас еще не вернул, а уже боюсь второй раз потерять.

— Может, она хочет измениться. Она не знала о внучках. Рассказала, что всегда мечтала о девочке… Теперь их две у нее.

— Послушай, — усмехается, — ты так быстро ее простила?

— Я не