Эти вечные кости - Мэгги Ферн

Я не могу сдержать всхлип, вырывающийся из горла, запах меди ударяет в нос.

Мужчина — вихрь беспокойства, его ленты сбивают книги с полок, пока он осторожно поднимает меня с пола за секунды до того, как его власть накрывает меня, а тьма поглощает.

30

Легкие Сотрясения и Серьезные Проступки

Элрик

Это божественная разновидность боли — та, что я терплю. Когда-то я думал, что мало что способно заставить меня испугаться. Но судьба сочла нужным развеять эти мысли, столь же легкомысленные, сколь и наивные.

Мои клыки упираются в нижнюю губу, слегка царапая кожу, пока я лежу рядом с ней. Её медные пряди всё ещё слабо пахнут кровью и сиренью. Прошёл целый день — солнце взошло и опустилось, — а она до сих пор не очнулась.

Запах мочи городского лекаря всё ещё пропитывает комнату, несмотря на то что её давно убрали после того, как я примчался сюда с ним. Я призвал золотого человека остаться рядом с ней, прежде чем практически слетел с горы, ворвался в его местную лечебницу и вырвал его из рук пациента с помощью своих лент.

Это было невежливо.

Она бы осудила меня.

Он действовал достаточно быстро, оказавшись на твёрдой земле: его вырвало снаружи, прежде чем я понёс его в наши покои. Он обмочился, увидев, как одна из моих лент превратилась в остриё, нацеленное прямо в его висок, после того как он сказал, что ничего не может сделать. Это всего лишь лёгкое сотрясение, и она скоро должна очнуться.

Я оставил его — на всякий случай.

Мои ленты осторожно касаются её, обвивают. Не знаю, кого они пытаются утешить — меня или её. В груди ноет. В моём сознании звучат отголоски её голоса, крики той ночи. Первая смерть, та, что запустила череду остальных. Ужасные злодеяния, рождённые жадностью. Стремясь дать ей всё, я вместо этого всё отнял.

Я хочу поступить правильно, сделать верный выбор, ответить на вопросы, которые привели её на вершину той проклятой лестницы… но мысль о признании своих грехов кажется слишком большим риском.

Голод терзает меня, яд наполняет мои набухшие клыки. Настолько, что я начал сцеживать его по ночам. Потребность закрепить связь скоро возьмёт верх. Она почти уже взяла. Моя любовь лежала на земле, раскинувшись, её дыхание было поверхностным, а мой разум не мог избавиться от мысли вонзить клыки ей в грудь. Привязать её ко мне, чтобы чувствовать то, что чувствует она, чтобы ей не пришлось переживать это в одиночку. Это эгоистичное желание, но я — эгоистичное существо.

Глубины этого она скоро узнает. Думаю, я принял решение задолго до того, как её душа вернулась ко мне. Я решил все те столетия назад, когда держал её мягкое тело — давно остывшее, неподвижное, лишённое тепла, — что в следующий раз всё будет иначе. Что ненависть в её глазах стоит той глянцевой пустоты, которой я мучаюсь.

Мне нужно искупить многое. Что значит ещё один грех?

Молли

Боль расцветает во лбу с ужасающей силой, когда я пытаюсь пошевелиться. Во рту сухо, сознание затуманено.

— Селки, позови доктора. Она просыпается, — раздаётся рычащий голос. Он звучит пугающе, но в груди теплеет от этого баритона.

Холодные руки обхватывают мое лицо, поглаживая щеки легкими, как перышко, движениями. Щекотно, и мне хочется отмахнуться, но не сильно. Я хочу, чтобы эти руки оставались рядом. Их… очень много, меня касаются сразу со всех сторон — мягко, но лихорадочно. Подавленный крик вырывается из груди, и я распахиваю глаза. Они встречают пару испуганных, широко раскрытых голубых глаз. Пожилой мужчина дрожит, пока лента Элрика обвивает его шею.

— Остановись! — хриплю я, резко переводя взгляд на Элрика. Его глаза чернеют на бледном лице — тот самый звериный, первобытный взгляд, лишённый мыслей и сострадания. — Элрик!

Он смотрит на меня. Звук, который издаёт мужчина, вызывает у меня приступ тошноты.

— Отпусти его.

Он отпускает. Его взгляд не отрывается от мужчины, пока тот сгибается, задыхаясь.

— Я должен осмотреть её, чтобы убедиться, что с ней всё в порядке, лорд Оногахара. Я не причиню ей вреда, — говорит врач, глядя на меня умоляющими, полными страха глазами.

Моё сознание всё ещё пытается догнать реальность. Я вспоминаю, как упала с лестницы, ударилась о землю… и

Книги!

Я вытягиваю покалывающие, слабые руки, хватаю ленту и дёргаю к себе. Мужчина не двигается, пока я не дёргаю ещё дважды. Когда он наконец уступает, его взгляд отрывается от того, кого я считаю доктором. Он размывается, его лицо оказывается в нескольких дюймах от моего.

— Вернись ко мне, — шепчу я, голос дрожит от эмоций. Я обхватываю его лицо, стараясь не шевелить пульсирующей от боли головой.

Перемена происходит не мгновенно — словно кто-то медленно снимает пелену с его глаз. Он становится медлительным и тихим, когда говорит:

— Я никуда не уходил.

Остальная часть осмотра проходит с дрожащим доктором и внезапные шипения и рычания каждый раз, когда я вздрагиваю. Это почти чудо, что мужчина уходит с целой головой — его провожают к выходу Элрик и Тьен.

Большая часть манер моего вампира возвращается, когда он обсуждает с воодушевлённым доктором компенсацию за потраченное время, а также необходимое обновление оборудования для больницы. Я знаю: это мало связано с его несуществующей заботой о людях и всё — с желанием дать мне лучшее, если возникнет необходимость. Тем не менее это положительный момент.

Я опускаюсь на кровать — обезболивающее действует быстрее, чем я ожидала. Хотя каждое моргание всё ещё отдаётся пульсацией в висках, доктор подтвердил, что со мной всё в порядке. Несмотря на то, что я проспала целый день, я снова погружаюсь в сон — пока меня не будит звук, будто кто-то прочищает горло.

Мои глаза распахиваются, встречаясь с парой золотисто-бронзовых.

— Картиэль…

В комнате повисает долгая неловкая тишина. Впервые мужчина выглядит… не раздражённым, а смущённым.

— Я… — он обрывает себя, прочищая горло. — Ты в порядке.

Я хмурюсь:

— Э-э, да, спасибо… за предупреждение насчёт лестницы, — осторожно добавляю я, заставляя его наконец посмотреть мне в глаза.

Он лишь кивает, ведёт себя крайне странно, затем резко достаёт что-то из-за спины и с громким стуком бросает на пол, прежде чем резко уйти.

Я задыхаюсь, чувствуя, как трясется голова, а ноги путаются в одеялах, когда я бросаюсь к стопке книг. Но не просто книг — именно тех книг.