Король-охотник - Джаггер Коул

— Я согласился забрать жизнь, чтобы я мог должным образом оплакать и похоронить ту, которую забрали у меня.

— Кристоф...

Мои глаза слезятся, когда я крепко его обнимаю, чувствуя, как его сильные руки обхватывают меня. Его рука скользит вверх, в мои волосы на затылке, тепло и сила его тела окружают меня.

— Мне так жаль, — задыхаюсь я у его плеча, прижимаясь к нему.

— Тебе не за что извиняться, принцесса. Не ты убила её. Это Михаил.

— Но её последнее пристанище... ты не убил...

Он отстраняется, качая головой с кривой улыбкой.

— Ты же мертва, помнишь?

Я отвечаю кривой, печальной улыбкой.

— Так он дал тебе последнее место Никиты...

— Нет. Пока нет.

Моё лицо падает.

— Крис...

— Я сделал выбор, Татьяна, — тяжело рычит он.

Я вздрагиваю, когда его рука собственнически сжимается почти чувственным образом в моих волосах, удерживая меня близко.

— Я получу то, что мне обещали. Но я сделал выбор. И я выбрал тебя.

Я падаю на него, задыхаясь от рыдания, когда его губы врезаются в мои.

— Я всегда буду выбирать тебя, моя принцесса.

Мы просто сидим там, запертые в объятиях друг друга и целуясь, пока убаюкивающий гул реактивных двигателей не начинает клонить меня в сон.

— Кристоф?

Я думала о последних нескольких месяцах. Я прокручивала всё в обратном порядке, с настоящего момента, назад через остров, первые ослепительно суматошные погони. Самолёт, на котором мне завязали глаза и связали меня. Вплоть до того утра, когда он поймал меня.

И кое-что только что бросилось мне в глаза.

— Да? — Мурлычет он, целуя меня в макушку сонной головы.

— Насколько близко я на самом деле была к тому обрыву? Я имею в виду, когда пыталась убежать от машины в тот первый день.

Он молчит. И внезапно я чувствую, как его грудь сотрясается от сдавленного смеха.

Я вскидываю голову, глядя на него с отвисшей челюстью.

— Пожалуйста, скажи мне, что там действительно был обрыв.

Кристоф просто усмехается.

— Ах ты мать твою!

Я бью его по груди, он смеётся, притягивает меня ближе и вжимается губами в мои.

Глава 28

ТАТЬЯНА

Возможно, иногда полезно выходить из своего уединения и возвращаться к людям. Но в ту секунду, когда мы возвращаемся на остров, я готова дать себе ещё три месяца, прежде чем снова взаимодействовать с кем-либо ещё.

Часть этого чувства в том, что я никогда не чувствовала себя свободной там, «в мире». А здесь, признавая тёмную иронию, — да. И да, часть этого в том, что там, снаружи, мне нужно прятаться. Мне нужно быть кем-то, кто не является Татьяной Фэрист, потому что Татьяна Фэрист мертва.

И возможно, она действительно мертва, в некотором смысле.

Я больше не та девушка. Это место изменило меня. Освобождение от жизни, которую я знала как неохотная принцесса Братвы, глядящая в дуло пистолета под названием «брак по договорённости». Он изменил меня.

И это самая большая часть: Кристоф.

Причина, по которой я более чем довольна просто оставаться здесь, — это он. Я могла бы провести... ну?

Я могла бы провести здесь вечность с ним. Просто быть с ним, целовать его, убегать от него. Здесь, на этом острове, наши тёмные стороны соединяются. Я процветаю за счёт острых ощущений от охоты и прилива адреналина от побега вместе со вспышками памяти из моих провалов, которые возвращаются вместе с этим. И он питается этим.

Вместе мы — круг. Своего рода пищевая цепочка из двух звеньев.

Я питаюсь его тьмой.

Он пожирает мою.

Две недели спустя после нашей поездки в Вену я машу рукой с конца пирса, когда Кристоф с рёвом пересекает озеро на лодке. Я видела это в его глазах, хотя он пугающе хорошо это скрывает.

Тот факт, что для мира я мертва и не несу никакой ответственности. Но он — нет. У него есть работа и начальник. У него есть друзья, предположительно. И мальчик, Миша, которого он в шутку называет своим младшим братом.

Когда ты «мертва», эти вещи могут оставаться на периферии, «там, снаружи». Но когда ты жива, наступает момент, когда ты больше не можешь игнорировать жизнь.

Кристоф только что достиг одной из тех неизбежных точек, и теперь должен отправиться в короткую ночную поездку в Германию по рабочим делам. Я говорила себе тысячу раз, что всё будет хорошо. Я закатывала на себя глаза за то, что я такая кислая из-за того, что будет один день за почти четыре месяца ежедневного пребывания с ним, когда его не будет рядом.

Но всё же есть укол чего-то, когда я смотрю, как его лодка скользит по озеру к дальнему берегу. Ощущение надвигающегося хаоса, будто я больше никогда его не увижу.

Я закатываю глаза, вздрагивая и обнимая себя.

«Ну и придурок же ты», — беззлобно думаю я.

Но всё же я смотрю, пока он не скрывается из виду на дальнем берегу, прежде чем развернуться и пойти обратно к дому.

Нашему дому.

Впервые за месяцы я готовлю и ем ужин в одиночестве. И одиночество приносит с собой неожиданные ментальные игры. Я ловлю себя на том, что впервые за месяцы мне действительно хочется посмотреть, как мир воспринял смерть Татьяны Фэрист. Мне хочется узнать, писала ли Лира или кто-то ещё из смутных знакомых по колледжу обо мне или скучает ли по мне.

Но я не буду. В любом случае, я не могу. Я знаю, что слишком рискованно входить в какие-либо мои старые аккаунты или социальные сети отсюда.

Поэтому я просто доедаю ужин и ухожу в библиотеку, чтобы погрузиться в очередное книжное приключение — «Алису в Зазеркалье» Льюиса Кэрролла. Однако меньше чем через полчаса я откладываю книгу на диван рядом с собой, хмурюсь и недовольно поджимаю губы.

Чёрт возьми, я скучаю по нему.

Я встаю, бесшумно шагая босиком через дом и выходя через кухонную дверь. Погода становится немного холоднее, чем когда я только попала сюда. Но я люблю лёгкую прохладу, которую ночи приобретают в последнее время. На секунду я почти возвращаюсь за толстовкой или чем-нибудь ещё. Но вместо этого я просто обнимаю себя руками, идя к плещущемуся берегу под лунным светом.

Я смотрю на почти неподвижную воду, желая, чтобы она снова стала бурной от приближения его лодки.

О Боже, успокойся.

Я вздыхаю, снова закатывая на себя глаза, и поворачиваюсь, идя вдоль берега. Я поднимаю гладкий камень