Король-охотник - Джаггер Коул

онемевшая, когда шатающейся походкой возвращаюсь в дом. Я поднимаюсь по лестнице в холодном оцепенении, наверх, в комнату Кристофа — которая была моей комнатой тоже в течение многих месяцев.

Я много не беру. Только небольшой рюкзак из гардеробной, который наполняю папочкой сменой лёгкой одежды и туалетными принадлежностями. Я одеваюсь в джинсы, худи и кроссовки. Затем открываю один из ящиков на его стороне гардеробной.

Я поднимаю часы Cartier и ввожу код, который однажды видела, как он вводил. Дверь комнаты безопасности открывается. Внутри я открываю незапертую коробку на полке и достаю пистолет и два запасных магазина, а также несколько пачек банкнот как в евро, так и в фунтах.

Вернувшись в гардеробную, я снова открываю ящик с часами. Я не очень хорошо разбираюсь в часах, но предполагаю, основываясь на доме, в котором я нахожусь, на частном острове, принадлежащем мужчине, который водит роскошные автомобили и летает на частных самолётах, что все они ценные.

Весь ящик отправляется в сумку.

Снаружи я бегу бесшумно к маленькой лодке и отвязываю её от лодочного сарая. Я отталкиваюсь, забираюсь внутрь и завожу маленький подвесной мотор.

Я не оглядываюсь. Мне не нужно видеть место, где со мной играли. Где мной манипулировали. Где меня держали в хорошенькой маленькой клетке для тела и разума.

Где моё сердце украли и разрезали на куски.

Мне никогда не нужно оглядываться.

Я устремляюсь в темноту, пока луна мерцает на воде.

Затем меня нет.

Глава 29

КРИСТОФ

Что-то не так.

Это шестое чувство настигает меня ещё до того, как я приближаюсь к лодочному сараю. Но когда я приближаюсь, мой пульс внезапно взрывается, как напалм, в моих венах.

Парадная дверь дома, блядь, распахнута настежь.

Я проезжаю мимо лодочного сарая. Я просто врезаюсь на лодке на полной скорости прямо в берег, прежде чем выпрыгнуть на землю. Мой пистолет уже в руке, когда я бегу к дому, плечом вышибая открытую дверь с петель, когда врываюсь внутрь.

— Татьяна!

Я рычу её имя, носясь из комнаты в комнату, но ответа нет. На кухне я нахожу тарелку с остатками того, что выглядит как ужин прошлой ночи, в раковине. Но больше ничего. Нет утренней чашки кофе. Нет миски из-под хлопьев.

Ничего.

В библиотеке я нахожу экземпляр «Алису в Зазеркалье», который Татьяна читала.

Но больше ничего.

Она словно превратилась в призрак и, блядь, исчезла.

На верхнем этаже, в просторной спальне, которую мы делили — впервые для меня, когда-либо — всё ещё ничего. Но когда я иду в гардеробную, моя челюсть сжимается.

Дверь комнаты безопасности приоткрыта.

Запасной пистолет и два магазина, которые я держу внутри, тоже исчезли. Как и около ста тысяч в евро и фунтах.

Как и небольшой рюкзак, часть её одежды и туалетных принадлежностей и весь мой ящик с часами.

Моя челюсть сжимается. Мои глаза зловеще сужаются, когда я разворачиваюсь и бегу обратно на улицу. Мой разум пробегает через тысячу кошмарных сценариев, которые все, кажется, сводятся к тому, что кто-то забрал её у меня. Но нет никаких признаков борьбы в доме. Ничего не пропало, кроме её вещей, пистолета, денег и дорогих часов.

И её.

Низкая, тлеющая мысль распространяется, как чёрные чернила, по моим мыслям. Потому что здесь есть только один реальный вывод, и он пялится прямо на меня. Смеётся. Насмехается надо мной. Насмехается над моей идеей о том, что по какой-то извращенной идее то, что было здесь, могло длиться вечно.

Что она захотела бы остаться.

Что она чувствовала ко мне больше, чем острые ощущения и похоть от тёмных игр и первобытного секса. Как я — к ней.

Что она не просто ждала своего часа, ожидая возможности сбежать.

Моя голова резко поворачивается, глаза сужаются на берегу. Но лодка всё ещё там, и на острове нет другой. Она умеет плавать, но...

Холодная рука сжимает моё сердце, когда я смотрю на чернильно-чёрное озеро.

Не может быть. Она не пыталась уплыть. Это значит...

Она всё ещё здесь. Она всё ещё на острове.

Мои глаза горят, когда я разворачиваюсь, ища, охотясь, крадучись, идя во тьму вокруг дома. Пока внезапно не вижу это.

Сломанная ветка, у линии деревьев возле лодочного сарая.

Я напрягаюсь, и голодная, облегчённая ухмылка расползается по моему лицу.

Эта маленькая дразнилка.

Мы наполовину говорили об этом — о повышении ставок. Чтобы сделать всё более реальным. О том, чтобы я удивил её. И теперь я знаю, что это такое.

Она это всё спланировала. И, чёрт возьми, у неё хорошо получилось. Она сделала все реальным, заставив выглядеть так, будто она убежала от меня или была похищена.

Теперь я сделаю все не менее реальным, когда выслежу её и заставлю стонать в лесную подстилку, похоронив свой член в её киске.

Я отправляюсь через лес, безумно и жадно ухмыляясь, когда беру след. Я следую за сломанными ветками, упавшими листьями, вытоптанным подлеском. Когда следы зигзагом уходят налево, я усмехаюсь.

Я знаю, где она.

Однажды она действительно меня почти подставила с этой чёртовой овражной траншеей. Я знал, что она там — я знаю каждый грёбаный квадратный фут этого острова. Но прошло некоторое время. И я отвлёкся, зная, что моя самая любимая добыча мчится по лесу от меня, но при этом жаждет, чтобы я поймал её и вытрахал покорность.

Я вовремя остановился, едва не перепрыгнув через край траншеи и не сломав себе шею.

Вот где она — либо там, где я найду очередное сменённое направление в её следах, либо, возможно, где она прячется.

Я замедляюсь до крадущегося шага, пробираясь сквозь ветки, приближаясь к маленькому оврагу. Моё сердце колотится. Мои мышцы сжимаются, руки чешутся сорвать с неё одежду или вцепиться в прядь её волос. Отшлёпать её голую задницу до красна, пока она не завизжит о пощаде.

Чтобы обхватить руками эту нежную шею и наблюдать, как её глаза затуманиваются чистым вожделением, когда я вгоняю свой член глубоко и чувствую, как она кончает для меня.

Лунный свет блестит сквозь деревья на лёгком пике бледной кожи. Моя кровь горит, как дизель, когда я приседаю, делаю размеренный вдох и затем прыгаю, как грёбаный тигр, в овраг.

Реальность глючит, сильно. Энергия в моей крови превращается в лёд, и внезапно меня будто сбивает с ног грёбаный поезд.

В траншее прячется не Татьяна.

Там, блядь, тело.

Я видел больше мёртвых тел, чем могу сосчитать. Но чем дольше