Жвачка 2 - Э. Мадес

Проявив чудеса акробатических перуэтов, мне удается осуществить задуманное, правда, сразу после турникетов меня скручивают.

Брыкаюсь и царапаюсь в ответ, на что получаю предупреждение.

— Lady, if you don't stop, we'll be forced to use a taser and call the cops («Леди, если вы не прекратите, мы будем вынуждены воспользоваться шокером и вызвать полицию»).

Смотрю на часы: три минуты, как бой начался. Это почти раунд, а я здесь, снаружи, глотаю спертый воздух и собственную ярость.

Новая попытка.

И меня жестко принимают. Чужие руки стальными тисками перехватывают запястья, и в следующую секунду грубо впечатывают в холодную твердую поверхность.

Удар выбивает воздух из легких, перед глазами вспыхивают искры, а щека горит от трения о что-то шершавое.

— Stay down! Don't you move! («Лежать! Не двигаться!») — рык над самым ухом и тяжелое колено, придавливающее лопатки.

Все происходит быстро: рывок на ноги — и меня тащат куда-то в сторону.

В голове лампочка загорается.

— Лешка! — бью себя по лбу.

Драгоценные минуты улетают всё в ту же задницу, пока набираю номер и слушаю гудки.

— Алло, Мира? — в трубке раздается заспанный голос Уварова.

Осознаю, что мы в разных часовых поясах.

Значит, не прилетел поддержать.

— Леша, я на входе в арену! У меня нет билета, а Матвей… уже в октагоне. — На самом деле мой план скомпрометировать его бой с треском провалился, но всё еще остается надежда помаячить, пусть увидит, какого мнения я о его мнении. — Ты можешь кого-нибудь попросить провести меня? — Хриплое дыхание становится глубже. — Не спи, Леша! Ты поможешь мне или нет?!

— Подожди… — бормочет он, явно пытаясь продрать глаза. — Я думаю. Жди!

Жду, что еще остается?

За стеной взрывается многотысячная толпа, слышу это с прижатым к уху телефоном, подпирая стенку у служебного входа.

Гул такой силы, что закладывает уши. Бой идет. Матвей там, а я — здесь, и единственный человек, который может мне помочь, находится на другом конце света.

Так я думаю, пока вдалеке не вырастает массивная фигура в форме со знакомым логотипом. Тру глаза в неверии: навстречу мне, проходя мимо несговорчивых амбалов, идет Илья Баранович.

Господи, как он изменился. Короткий ежик волос, рваный шрам у брови и тяжелый, суровый взгляд. Так смотрят люди, видевшие слишком много крови — той, которую сами же и проливали. В его походке больше нет прежней суеты, только холодная, хищная уверенность.

— Ильюша!!! — радостно топчусь на месте, чувствуя, как паника начинает отступать.

Илья быстро перекидывается парой фраз с местными «гориллами» на входе, и в следующую секунду меня пропускают. Не могу отказать себе в удовольствии — чисто по-детски, от избытка чувств, показываю язык и ныряю в объятия старого приятеля.

— Малая, ну ты даешь! — Илья подхватывает меня одной рукой, придавливая к твердой груди, коротко кружит и тут же ставит на ноги. — Мотя в клетке, сливает бой. Зря приехала... — он пытается подшутить, скрывая тревогу в глазах. — Ладно, побежали! Может, еще держится.

Наш бег гулким эхом отражается от стен технического коридора.

— Слушай сюда, малая, — мы несемся мимо кабелей, мониторов и суетящихся техников, — бой для него в любом случае последний, сольет — жалеть будет. Не знаю, че там у вас, но я постараюсь протащить тебя максимально близко. Может, тебя увидит и очухается. Если нет, я, блядь, выброшу полотенце.

Времени на секунды, но я совсем ничего не понимаю, поэтому, прежде чем вылетаем в основной зал, торможу.

— В каком смысле? — дергаю Барановича за запястье, привлекая внимание. — Я не понимаю, что это значит. Разве мне можно подойти к сетке? Почему он вообще должен слить?

Выпаливаю рой вопросов скорее машинально. Времени на ответы и правда нет.

— На это нет времени сейчас, малыш. Сама все увидишь. То, что я хочу сделать, протащив тебя, нарушает все правила, за это могут объявить технический нокаут, — быстро обрисовывает ситуацию. — У Матвея, кажется, трещина в ребре, и если он не соберется, я его сниму.

Всё еще ничего не понимаю, но позволяю Илье тащить себя вперед.

Многотысячный рев арены — это не просто крики и общий шум, это физическое давление.

Илья тащит меня к настилу, в зону технического коридора у самого октагона, где стоят только судьи и фотографы.

— Ближе никак. Стой тут. Как только бой закончится, беги к десятому локер-руму.

Голова кивает, а сердце пропускает удар: вся кипящая ярость слетает, стоит увидеть прижатого к конусу Матвея.

Я никогда не была ярым фанатом подобных развлечений, не люблю жестокость и не терплю грубость, но сейчас, стоя так близко…

У Аристова всегда было красивое тренированное тело. В нос бьет металлическо-мускусный запах. Жадно разглядываю, будто впервые вижу голый торс, покрытый потом и мазками крови, уверена — ему сейчас больно.

Он придавлен навалившимся сверху противником, и…

Матвей не защищается, просто позволяет себя бить. Впечатление, что уже сдался.

Трибуны беснуются, требуя финала, а я стою в двух метрах от сетки и не могу дышать.

Ну уж нет, я хотела, чтоб он проиграл, но не так. Давай же, башка моайская, поднимайся и дерись!

Гонг глушит мой всхлип.

Конец раунда.

Противник нехотя поднимается, а Матвей остается лежать еще секунду, тяжело хватая ртом воздух. Судья что-то кричит, не совсем понимаю, в качестве кого тут Илья, но, не дожидаясь команды, он залетает в клетку плечом к плечу с катменом. Одним резким движением отшатнув в сторону двоих секундантов, пытавшихся втиснуться со стулом, Баранович буквально падает на корточки перед Аристовым.

Медленно перевернувшись, Матвей садится, привалившись спиной к сетке — прямо напротив того места, где замерла я.

Илья что-то неистово выкрикивает, пытаясь пробиться сквозь гул трибун к Матвею. Тот замер под огромным медиакубом, где на повторе крутят его же собственную агонию. Аристов упорно, по-бычьи, трясет головой, пытаясь разлепить заплывший, залитый кровью глаз.

Он не слышит. Не понимает. Резкий, рваный рывок головы — и по скуле размазывается багровая жижа. В этом движении столько тупой боли и упрямства, что меня прошибает холодный пот. Он на грани, и Илья это видит, но Матвей уже в том состоянии, когда между ним и миром стоит только эта кровавая пелена.

Еще одно резкое движение.

Контакт глаза в глаза.

Внутри меня бьется маленькое существо, выписывая восьмерку.

Вокруг — первобытный хаос, слепящие вспышки камер и безумный рев трибун, но мы смотрим только друг на друга.

Матвей замирает. Кажется, он не может поверить, что я здесь. Да я и сама не