На берегу - Лора Павлов

— Да? Я могу говорить тебе, что делать, и ты будешь делать?

— Именно. — Он протянул мне бутылку воды и притянул к себе.

— А как насчет того, чтобы прочитать то письмо?

Оно лежит на кухонной стойке уже два дня с тех пор, как уехал Ромео, а он все откладывает.

— А что я за это получу, если прочитаю это чертово письмо? — Он прижался ко мне, давая понять, чего именно он хочет.

— А что если мы сначала прочтем письмо, а потом ты сделаешь со мной в душе все, что захочешь? — предложила я.

— Ладно. Ты читай, я послушаю. — Он протянул мне письмо и сел за стол. Мы устроились друг напротив друга.

У Линкольна была крепкая броня, и он хотел, чтобы все думали, будто ему все равно, что он не знал отца. Но я-то знала, что его это всегда задевало. Значит, все-таки было не все равно. Я надеялась, что это письмо сможет хоть как-то закрыть для него ту главу.

Я вскрыла конверт и достала лист бумаги в линейку. Прежде чем начать читать, посмотрела на него — он едва заметно кивнул, давая понять, что готов. В письме лежала фотография, на которой, судя по всему, были юный Линкольн и Эби. Я передала ему снимок. Он уставился на него на несколько секунд и снова кивнул — начинай.

Письмо было написано от руки черными чернилами. Я повернула бумагу к нему и показала дату.

— Он написал это прошлой осенью, — сказала я, и Линкольн кивнул.

Линкольн. Черт возьми, я пытался написать тебе это письмо миллион раз и никак не мог подобрать слова. Но сегодня вечером я смотрел по телевизору, как ты играешь против «Кугаров» и полностью доминируешь на поле. Мне трудно осознать, что я хоть как-то причастен к появлению на свет такого невероятного мужчины. Я следил за тобой, насколько мог, не подходя слишком близко, и каждый раз, узнавая о тебе что-то новое, только качал головой. Отличник, выдающийся спортсмен и прекрасный сын для Эби. Я не достоин ни капли твоего света, поэтому буду наблюдать издалека. Но ты должен знать — я ушел потому, что не любил тебя или твою мать. Я ушел потому, что не любил себя.

Я замолчала, чтобы прочистить горло и сделать глоток воды. Взглянула на Линкольна — лицо его было каменным. Я снова опустила взгляд на бумагу.

Я не собираюсь искать себе оправдания. Моё детство было не лучшим, и я не был достоин твоей матери. Я понял это с первой встречи с ней, но тогда не смог уйти — она тянула меня, как магнит. Она была добротой, светом и теплом — всем тем, чего я в себе не чувствовал. А когда она забеременела тобой, я запаниковал. Я не был готов. А она — да. Работала в две смены, читала все, что могла найти о материнстве. А я пустился во все тяжкие — алкоголь, наркотики, все, что могло меня увести. Когда ты появился на свет, я был рядом. Я видел, как ты сделал первый вдох.

Мой голос сорвался. Боль, вложенная в эти слова, передалась и мне. Лицо Линкольна не изменилось, и я продолжила.

Твоя мать сказала, что я не заслужил права дать тебе свою фамилию и она была права. Я бросил её задолго до того, как ты родился. Она дала понять: если я не стану тем мужчиной, которого вы оба заслуживаете, она справится сама. И я не сомневался — она справится. Я остался на пару дней, а потом поджал хвост и сбежал.

Я сделала паузу, потому что текст оказался куда тяжелее, чем я ожидала. Линкольн сделал длинный глоток воды. Я заметила, как дёрнулась челюсть от того, что он сжимал зубы, и сжалось сердце.

— Ты в порядке?

— Ага. Дочитай. Пусть уже будет покончено.

Я кивнула.

Я знаю, что не достоин называться твоим отцом. Я знал это с того самого дня, как ты родился. Но ты должен понимать — дело было не в тебе, а во мне. Я хотел бы быть мужчиной, способным тогда взять на себя ответственность. Мужчиной, который пришел бы на твои дни рождения, Рождество, на футбольные матчи. Это было бы самое малое, что я мог бы сделать. Но страх душил меня, Линкольн. Я боялся взглянуть тебе в глаза и увидеть в них разочарование, которого, я был уверен, заслуживал.

Я пишу тебе сейчас, потому что недавно узнал, что у меня серьезные проблемы со здоровьем. Моя семья об этом не знает, и я стараюсь сделать хоть что-то правильное, пока у меня еще есть время. У меня еще двое детей — Ромео и Тиа. И мне важно, чтобы ты знал — я не люблю их больше, чем тебя.

Не было ни одного дня, чтобы я не думал о тебе. Я всё это время носил твою фотографию в бумажнике. Каждый день. И каждый вечер прошу у тебя прощения в молитвах. Да, я многое в жизни напортачил, но я всё равно молюсь. И ты — первая мысль, первое имя, за которое я молюсь перед сном. Возможно, я не смогу все исправить в этой жизни, но я был бы счастлив, если бы трое моих детей смогли найти путь друг к другу. Они не знают о тебе, и я не стану им рассказывать, потому что ты один имеешь право принять это решение. Я оставлю это письмо жене и надеюсь, что оно доберётся до тебя. А дальше — все в твоих руках.

Я снова замолчала и выдохнула.

Иногда, Линкольн, у нас не хватает сил, чтобы все исправить, но никогда не поздно сказать «прости». И я правда сожалею, что подвел тебя — как отец, как мужчина, как друг. Для меня честь — видеть, как ты играешь по телевизору, и знать, что во мне есть частичка тебя. Мой удивительный сын, я надеюсь, ты найдешь в себе силы простить меня и захочешь узнать своих брата и сестру. Они хорошие люди. Как их мама. Как их старший брат, о существовании которого они даже не знают.

С любовью, Кит Найт.

Я опустила лист бумаги и подняла глаза. Глаза Линкольна блестели от эмоций, а кулаки были сжаты на столе. Я протянула руку и обхватила его ладонь своей — он расслабился и переплел пальцы с моими.

— Это было… совсем не то, чего я ожидал, — хрипло сказал он.

— Да… очень искренне, правда?

— Искренне, —