Дочь его врага - Виктория Богачева

Раттенберг. Он выглядел преступно бодрым и свежим, словно спал всю ночь, а утром еще неспешно позавтракал и насладился рассветом. А я ведь знала, что это не так.

Втроем мы вошли в арку, ведущую к порталам. Раттенберг произнёс слова активации, и воздух перед нами дрогнул, загустел и вспыхнул мягким серебристым светом.

Я шагнула вперёд, в неизвестность, и Эшворт шагнул следом.

Портал выбросил нас в небольшую комнату без окон. Каменные стены, низкий потолок, единственная дверь, обитая железом. Вдоль стен располагались несколько кресел и узкий столик, на котором кто-то оставил кувшин с водой и три стакана. Как будто нас ждали.

— Приёмная при личном кабинете императора, — пояснил Раттенберг, стряхивая с камзола невидимую пыль. — Один из нескольких тайных порталов, о которых знает очень узкий круг лиц. Никто при дворе не осведомлён о нашем визите.

Мы втроем опустились в кресла, и Эшворт с Раттенбергом завели беседу на отвлеченную тему, в которой я не смогла бы участвовать, даже если бы захотела.

Все, что я слышала, — лишь громкий стук своего сердца. Я смотрела на обитую железом дверь и думала, что вскоре я войду и увижу дракона, которому больше трехсот лет. Дракона, который пережил войны и перевороты и убил всех, кто пытался его свергнуть...

Медленно тянулось время. Я старалась не думать о том, что будет, если император решит, что проще запереть дочь Блэкмора в тюрьму, чем рисковать.

Наконец, за дверью раздались шаги, и она открылась. На пороге стоял мужчина в тёмно-синем мундире без единого украшения, кроме небольшого герба на воротнике.

— Советник Раттенберг, — произнёс он ровным голосом. — Советник Эшворт. Его величество готов вас принять.

Раттенберг кивнул и шагнул к двери. Эшворт двинулся следом, и я пошла за ними.

Мы прошли короткий коридор и остановились перед огромной дверью. Адъютант толкнул створки, и они бесшумно разошлись.

Кабинет императора оказался не таким, каким я его представляла. Никакого трона, никакой позолоты на стенах. Просторная комната с высокими окнами, через которые лился утренний свет, и простой камин, в котором горел огонь. Книжные шкафы вдоль стен, от пола до потолка, заставленные так плотно, что корешки сливались в сплошную мозаику. Тяжёлый письменный стол у окна, заваленный картами и свитками.

И за этим столом сидел император.

Первое, что я увидела, — глаза. Золотые, яркие, с вертикальным зрачком, который расширился при нашем появлении. Драконьи глаза, которые не притворялись человеческими и не пытались.

Потом я увидела остальное. Старик. Высокий, но ссутулившийся, с тонкими, почти прозрачными руками и лицом, испещрённым морщинами, глубокими, как трещины в древнем камне. Седые волосы собраны в короткий хвост на затылке. Простая тёмная рубашка.

Он мог бы сойти за библиотекаря или за старого профессора, если бы не глаза.

Глаза были молодыми. Живыми, цепкими, беспощадными. Они смотрели на мир с высоты трёхсот лет и видели в нём то, чего не видели многие. Мне стало холодно под этим взглядом, холодно до костей, потому что я вдруг поняла, что имел в виду Эшворт.

Старый дракон — это не слабый дракон.

Это дракон, который пережил всех.

— Конрад, — произнёс император, и его голос оказался неожиданно мягким и негромким, как шелест страниц. — Давно не заглядывал.

Эшворт опустился на одно колено, склонив голову. Раттенберг сделал то же самое. И я, на мгновение замешкавшись, неловко поклонилась, прижав кулак к груди.

— Встаньте, — сказал император. — Садитесь. Разговор, судя по всему, будет долгим.

Золотые глаза с вертикальным зрачком переместились на меня. И замерли.

Я почувствовала его взгляд всем телом. Он смотрел на меня, и мне казалось, что амулет на шее раскалился добела, и что он видит сквозь иллюзию, сквозь чужое лицо, сквозь всё, что я прячу.

Может, и видел.

— Сними амулет, — приказал император.

После этого он долго смотрел на меня. Золотые глаза медленно и тщательно прошлись по моему лицу. Потом он откинулся в кресле и произнёс:

— Подбородок у тебя отцовский. А вот глаза — матери.

Точно те же слова, что сказал Раттенберг. Я сглотнула.

— Вы знали мою мать, ваше величество?

— Знал, — он кивнул. — И отца знал. Почти пятьдесят лет он был одним из моих лучших людей. А потом перестал.

Во рту сделалось сухо, а когда я попыталась сглотнуть, показалось, что я протолкнула в горло колючий комок.

Глава 39

А дальше император устроил мне допрос, по сравнению с которым магическое сканирование от Эшворта было развлекательной беседой. Золотые глаза с узкими зрачками не сводили с меня взгляда ни на мгновение. Он не моргал и постоянно держал со мной зрительный контакт, и мне казалось, он посадил меня на короткую цепь.

Император спрашивал обо всём с самого начала, с самого первого дня.

— Когда отец разбудил тебя? Во сколько? Что сказал? Какие слова произнёс, активируя портал? Куда смотрел, когда прощался? Обнимал ли?

— Первое письмо. Процитируй дословно.

— Я не помню дословно, ваше величество. Я его сожгла.

— Тогда близко к тексту. Своими словами.

— Он просил найти описание ритуала. Сказал, что это докажет его невиновность.

— Ты поверила?

— Да.

— Почему?

— Потому что он мой отец.

— Ты искала?

— Да.

— Где?

— В кабинете ректора.

— Нашла?

— Нет.

— Что нашла?

— Газетные вырезки и материалы о сражении при Хальмсдорфе.

— Что почувствовала?

Я замолчала. Горло перехватило, и я сжала кулаки на коленях так, что ногти впились в ладони.

— Что ты почувствовала, Беатриса? — повторил император, и его мягкий голос был неумолим.

— Что мой отец, возможно, не тот человек, которым я его считала.

— Возможно?

Я сглотнула.

— Что он не тот человек.

— Дальше. Второе письмо. Когда пришло? Что было написано? «Ты всё сделала правильно». Что, по-твоему, это значило?

— Я не знаю.

Я отвечала и чувствовала, как с меня слой за слоем сдирают кожу. Вопросами, которые попадали точно туда, где болело, и проворачивались там, как нож.

— Подумай.

— Я не знаю, ваше величество. Я ничего не сделала. Ничего.

Император откинулся в кресле и некоторое время молчал. Я сидела напротив и дрожала. И мне даже не было стыдно.

— Ты знала, что для ритуала нужна твоя кровь?

— Нет. До вчерашнего вечера — нет.

— Что ты почувствовала, когда узнала?

Я открыла рот, чтобы ответить, и не смогла. Слова вновь застряли в горле, как кость, и я сидела и молчала, и чувствовала, как горят глаза, и ненавидела себя за это.

Эшворт шевельнулся в кресле рядом.

— Ваше величество, — произнёс он, — Беатриса уже отвечала на все эти вопросы, когда я проводил сканирование при дознавателе Мартенс. Она солгала тогда лишь