Дочь его врага - Виктория Богачева

Гронер поднялся со своего ящика, потянулся, хрустнув шеей, и повернулся к Эшворту с ленивой усмешкой.

— Учу твоего адъютанта жизни, Конрад, — сказал он. — Изнеженный он какой-то. Бадью не удержал, раствор разлил, половину рабочего времени ныл, что ему холодно и мокро. Если это лучшее, что ты нашёл на замену Освальду, то... — и он развел руками, недоговорив.

Эшворт бросил на него холодный взгляд.

— Уже начался отбой. Взыскание давно должно было закончиться, и я забираю своего адъютанта.

— Закончилось бы, не будь твой адъютант таким медлительным.

— Я сказал — забираю, — повторил Эшворт, и что-то в его тоне заставило Гронера замолчать. — Обо всём остальном мы завтра поговорим лично, Рихтер.

После этого ректор повернулся ко мне.

— Идём, — бросил он коротко и вышел в коридор.

Я поднялась с колен, подхватила тряпку, бросила её в бадью и пошла к выходу, держа спину прямо, хотя всё тело ныло и хотелось только одного — лечь и не вставать.

Эшворт дожидался меня в коридоре, стоя у стены. Левую руку он неотрывно прижимал к предплечью.

глава 41

Мы поднялись на первый этаж и свернули в преподавательское крыло. Коридоры были пусты, отбой давно прозвенел, и только дежурные изредка мелькали на лестницах. Факелы горели вполсилы, бросая на стены длинные, мягкие тени, и наши шаги гулко звучали в тишине.

— Объясни мне, — заговорил Эшворт, не оборачиваясь, — что это было. Откуда взялось взыскание и почему я узнаю о нём последним.

— Гронер назначил после лекции. Я плохо отвечала на вопросы.

— И ты не пришла ко мне.

— Я тебя не нашла. Тебя не было за столом ни на обеде, ни на ужине, а когда я заглянула в кабинет, секретарь сказал, что тебя нет.

— Ты знаешь, где моя спальня! — бросил Эшворт сквозь зубы. — Могла найти меня.

— А еще мы договорились вести себя как обычно. Если бы ректор лично отменял каждое взыскание своему адъютанту, это бы выглядело...

— Мне плевать, как это выглядело бы, — оборвал он, и резкость в его голосе заставила меня замолчать.

Несколько шагов мы прошли в тишине.

— Я не думала, что Гронер настолько озвереет и заставит меня двигать стеллажи, — сказала я тихо. — Три часа уборки, подумаешь. Я справлялась и не с таким.

Я почувствовала, как взгляд Эшворта скользнул по промокшей ткани кителя, которая облепила плечи и спину и очертила всё то, что иллюзия амулета делала мужским, а мокрая одежда — нет. Я машинально одёрнула китель, но ткань тут же прилипла обратно, влажная и тяжёлая.

Эшворт отвёл взгляд.

— Хорошо, что завтра проведём ритуал, — процедил он сквозь зубы. — И после этого не нужно будет больше прятать тебя.

Он прижал ладонь к предплечью. Привычный жест, который я видела десятки раз, но сейчас он давил на метку сильнее обычного, почти вминая пальцы в ткань рукава, и по его лицу прошла тень боли.

— Болит?.

— Да.

Мы дошли до преподавательского крыла. Я повернула к своей двери, но Эшворт прошёл мимо неё и остановился у входа в свои покои.

— Можешь воспользоваться моей спальней, — сказал он, глядя на стену мимо меня. — У меня купальня с горячей водой, а тебе нужно побыстрее смыть раствор.

Причина была надуманной, мы оба это знали. И я могла бы с легкостью отказаться и уйти к себе, но...

Я кивнула и вошла вслед за ним.

Спальня уже казалась мне привычной. Как и накануне, Эшворт зажёг один светильник у кровати и прошёл к гардеробу, достал рубашку, в которой я спала прошлой ночью, и протянул мне.

— На полке у зеркала стоит заживляющий эликсир, — сказал он, и его кадык странно дернулся. — Возьми его, уберет жжение.

— Спасибо...

В купальне я заперла дверь и привалилась к ней спиной. Несколько секунд просто стояла и дышала, глядя в потолок. Потом стянула мокрый китель, и он упал на пол с тяжёлым, влажным шлепком. За ним последовала рубашка, насквозь пропитанная раствором, и нательное бельё.

Я встала под горячую воду и зажмурилась. Тепло обрушилось на плечи и спину, и я почувствовала, как тело начинает нехотя расслабляться. Затем вытерлась полотенцем, которое пахло Конрадом, как и всё в этой комнате, и надела его рубашку. Рукава вновь пришлось закатать дважды, и сегодня я застегнула почти все пуговицы на воротнике, чтобы он не обнажал ключицы.

Заживляющий эликсир оказался чудесным, покраснения на коже исчезли еще до того, как он успел высохнуть. А вместе с ними ушел и зуд.

Глубоко вдохнув, я вышла в спальню.

Эшворт сидел на краю кровати. Он поднял голову, когда услышал, как открылась дверь.

И замер.

Его взгляд прошёлся по мне. По мокрым волосам, рассыпавшимся по плечам. По его рубашке, которая висела на мне, открывая ноги

Я увидела его глаза в полумраке — тёмные, с тонкой янтарной каймой по самому краю радужки. Он так серьезно смотрел на меня, словно чего-то ждал, и когда я поняла, по телу прошла мелкая, тёплая дрожь.

Я подошла к нему и остановилась в шаге от постели, и тогда Эшворт поднялся мне навстречу, по-прежнему не сводя с меня внимательного, изучающего взгляда.

Его ладонь поднялась к моему лицу. Очень-очень медленно. Так, чтобы я успела отстраниться, если захочу. Но я не захотела. Пальцы коснулись моей щеки и прошли вниз, к подбородку.

И тогда Эшворт наклонился и поцеловал меня.

Не так, как у стола в кабинете — там был срыв и там была злость. Сейчас же было другое. Сейчас он целовал меня так медленно, что я чувствовала каждое движение его губ, и каждый его вдох между поцелуями, и тепло его дыхания на моих губах в те доли секунды, когда он отрывался, чтобы поцеловать снова.

Его ладонь соскользнула с моего лица к шее и замерла, накрыв ключицу.

— Эшворт, — выдохнула я ему в губы.

— Конрад, — поправил он шёпотом.

— Конрад.

Когда имя сорвалось с моих губ, его глаза потемнели. Янтарь вспыхнул и залил радужку, и зрачки расширились.

Он подхватил меня под бёдра и поднял — легко, как будто я ничего не весила, — и я обвила руками его шею, и он понёс меня к кровати и опустил на постель. Я легла на тёмное покрывало, и волосы рассыпались по подушке, и он замер, опираясь на руки по обе стороны от моей головы.

Несколько секунд он висел надо мной, не двигаясь, а потом он наклонился и поцеловал меня в шею, и я подалась ему навстречу.

Его пальцы нашли первую пуговицу моей рубашки.

Расстегнули.

Вторую.