Дочь его врага - Виктория Богачева

этом ритме, в этой глубине, в этой силе во мне поднималось то самое, что недавно поднималось от его языка, только теперь оно было другим. Глубже. Тяжелее. Он двигался во мне, и каждое его движение отдавалось у меня где-то в самой сердцевине, и я цеплялась за него и стонала ему в рот и не узнавала ни одного звука, который из меня выходил.

— Конрад, я снова...

— Знаю...

— Я не смогу...

— Сможешь. Со мной.

Его рука скользнула между нами. Туда, где он только что был ртом. И когда его пальцы нашли меня, я выгнулась под ним и закричала бы, если бы он не накрыл мои губы своими.

— Тише, — выдохнул он в мой рот. — Стражники услышат.

Я укусила его за плечо. И почувствовала, как у него вырвался низкий, почти животный звук, и его движения стали ещё глубже, и я поняла, что он сам уже близко, и от этого знания меня смело окончательно.

Через несколько секунд он замер — натянутый, как струна, — и у него вырвался низкий, тёмный, нечеловеческий стон, и я почувствовала, как он опускается на меня всем телом, дрожащий и мокрый.

Несколько секунд мы просто лежали, потом он перекатился на спину и утянул меня за собой, крепко обняв.

— Беатриса, — выдохнул он мне в шею сорванным голосом.

— М?..

— Ты меня уничтожишь...

Глава 42

Я проснулась от того, что затекла поясница из-за неудобной позы. Я лежала на боку, лицом к окну, через которое сочился серый предрассветный свет. Рука Конрада обнимала меня, прижимая к себе, и я чувствовала его дыхание на своём затылке, ровное и глубокое, и тепло его тела вдоль всей моей спины.

Я прекрасно помнила, где я, и что случилось ночью. Несколько минут я просто лежала и не шевелилась, затем осторожно, стараясь не разбудить, подняла его руку и выскользнула из-под неё. Конрад не проснулся. Он лежал на животе, широко раскинувшись, уткнувшись щекой в подушку, и одеяло сползло до поясницы, обнажив спину. Я задержалась на мгновение, глядя на него сверху.

Его спина была широкой и крепкой, с перекатами мышц под кожей, и в сером свете утра она казалась вылепленной из камня. Белый рубец тянулся поперёк рёбер, и я вспомнила, как ночью мои пальцы проходили по этому шраму, и как он вздрагивал от моего прикосновения, и как шептал моё имя сорванным голосом. Метка на предплечье, которое было вытянуто вдоль подушки, выглядела бледнее, чем обычно, и нити вокруг неё не пульсировали, и воспаление почти сошло.

Как будто за ночь что-то изменилось. Как будто метка наконец успокоилась.

Я отвела взгляд, выпрямилась, подобрала с пола его рубашку и накинула на себя. Пуговицы застёгивать не стала, просто запахнула. И босиком пошла в купальню, придерживая воротник у горла.

В зеркале на меня посмотрела совсем не та Беатриса, которая стояла здесь вчера.

Глаза у меня были тёмные, чуть припухшие. На шее — там, где он целовал меня дольше всего, — багровел небольшой след.

Я сбросила рубашку и встала под горячую воду. Тело казалось непривычным: где-то ныло, где-то тянуло, в одном месте между бёдер слабо саднило, но это не было неприятно. Я закрыла глаза и подставила лицо под струю, и стояла так очень долго, не двигаясь, и думала только о том, что вчерашняя ночь не была сном.

Что я больше никогда не буду тем человеком, которым была до неё.

Но следом пришла более тревожная мысль.

Что он теперь обо мне думает?.. Как назло, перед глазами вспыхнули ярчайшие образы: как я вышла к нему в его рубашке, как подошла первая, как стонала, не узнавая собственного голоса, и цеплялась за его плечи, и шептала его имя, и просила не останавливаться...

Он стал моим первым мужчиной, а я знала его несколько недель. Была дочерью его врага...

Что он думает? Что я слишком легко сдалась? Что оказалась на удивление сговорчивой? Что завтра, после ритуала, когда всё закончится и мне больше не нужно будет прятаться, я стану ему не нужна?

Я открыла глаза и сердито тряхнула головой — так, что вода с волос разлетелась брызгами по стенам, — и нахмурилась собственному отражению в запотевшем стекле.

Глупости.

Если Конрад Эшворт способен подумать обо мне в этом тоне, значит, он меня не заслуживает. И значит, я просто пойду дальше. Одна. И буду жить дальше, и работать дальше, и однажды эта ночь станет одной из многих, и я её переживу.

Но я знала, что не подумает.

Я знала это так же ясно, как знала, что не видела вчера на его лице ни жадности, ни самодовольства. Как помнила его лицо, когда он смотрел на меня сверху. Его голос, шепчущий «моя». Его пальцы, переплетённые с моими на подушке. И то, как после всего он перекатился на спину и утянул меня за собой, и крепко обнял.

Я не знаю, сколько я так простояла. Минут десять, может, пятнадцать. Может, больше. Я очнулась, только когда в дверь негромко постучали.

— Беатриса.

Я вздрогнула.

— Я здесь.

— Всё в порядке?

— Всё в порядке, — сказала я. — Я сейчас выйду.

— Не торопись.

Я услышала, как он отошёл от двери. Закрыла воду, вытерлась и снова натянула на себя его рубашку. Провела рукой по волосам, заплела их в свободную косу через плечо и открыла дверь.

Конрад стоял у гардероба. Он успел натянуть брюки и был босиком, и его рубашка висела на спинке стула. Он обернулся, и его взгляд скользнул по мне. Но сегодня в его глазах я не увидела ни жара, ни вспыхнувшей янтарной каймы вокруг радужки. В них было что-то другое, более глубокое.

— Доброе утро, — сказал он, и его голос был низким и чуть хриплым со сна, и от этого хрипа по моей коже прошла волна мурашек.

— Доброе.

Несколько секунд мы стояли и смотрели друг на друга через комнату. Потом Конрад протянул руку ладонью вверх, и я подошла и вложила свою ладонь в его.

Его пальцы сомкнулись вокруг моих, тёплые и шершавые, и он неторопливо потянул меня к себе, как будто у нас впереди был целый день, а не считанные часы. Я сделала шаг, потом ещё один, и оказалась вплотную к нему, и его вторая рука легла мне на поясницу, и я почувствовала жар его кожи сквозь тонкую ткань рубашки.

Он наклонился и поцеловал меня. Не так, как ночью, когда каждый поцелуй был пропитан голодом и отчаянием. Медленно