Главное не влюбиться - Татьяна Катаева

Телефона нет. Часов нет. Только голые стены и глухие шаги за дверью.

И мысли.

Слишком много мыслей. Но ни одной — о себе.

Ни одной.

Все только о Ксюше. Я вышел из ванной, и как раз приехала полиция. Это прогнозируемо, но не ожидаемо. Я ждал заявления в первые дни, и, когда оно не поступило, расслабился. Что ж, мой косяк, признаю. Да и сложно думать о проблемах, когда моя ведьмочка рядом. Такая искренняя, настоящая. Хочется быть с ней круглые сутки. А можно и в ней...

Но за приятными воспоминаниями всплывают и другие. Те, которые не забыть никогда. Не стереть. Ксюша в ту ночь. Её лицо. Бледное. Потерянное. С пустыми глазами.

Этого воспоминания достаточно, чтобы пальцы сами сжимались в кулаки. Если бы он сейчас оказался передо мной — я бы не остановился.

Уже не остановился бы.

Тогда я хотя бы пытался контролировать себя.

Сейчас — нет.

Железная дверь камеры открывается, но я даже голову не поворачиваю, пока не слышу свою фамилию.

— Смирнов, на выход.

Я поднимаю голову спокойно. Без спешки. Как будто меня вызывают к завтраку, а не из камеры. Поднимаюсь медленно. Спина затекла. Плечи деревянные. Даже после тренировок тело так не ломило.

— Куда?

— Выпускают тебя. Обвинения сняты.

— В смысле? — не догоняю я сразу. С чего ему забирать заявление? Отец прижал? В принципе, он мог. Но так же это риск, ведь если на него напишут заявление об угрозах, это точно всплывёт в прессе.

— На выход давай. Или тебе тут понравилось? Могу организовать ещё пятнадцать суток, бесплатно, — лыбится этот урод. Весело, прямо обхохотаться можно.

Несколько секунд я просто смотрю на него. Жду, что он сейчас добавит: «шутка». Но он уже отворачивается. Значит, не шутка. И вот тогда внутри появляется неприятное чувство.

Подвох.

Селезнёв не из тех, кто забирает заявления. Он бы скорее сдох из принципа. Значит, что-то тут не так. Я выхожу в коридор, и там стоит отец.

В пиджаке, который уже помят. С красными глазами. Рядом адвокат, с папкой под мышкой. Выглядят так, будто они провели здесь всю ночь.

— Что происходит? — спрашиваю прямо.

Без приветствий. Не до них.

Отец долго смотрит на меня. Слишком долго. И в этом взгляде нет привычной строгости. Нет злости. Там усталость. И что-то… тяжёлое.

— Тебя отпускают, — говорит он тихо.

— Это я понял. Почему?

Он проводит рукой по лицу, будто собирается с мыслями. Я слишком хорошо знаю отца. Ему сейчас не по себе. А значит, действительно, есть какой-то подвох.

— Потому что Ксюша написала встречное заявление.

Её имя ударяет сильнее, чем любые слова после.

— Что?

— На Селезнёва, целый список написала. И про наркотики, и про попытку изнасилования...

Мир на секунду становится глухим. Я не слышу слова отца дальше. Будто в воду нырнул, и уши залило.

Зачем?! Хочется орать что есть силы. Она же сама просила молчать. Сама хотела забыть. Ей же больно... Чего стоило ей вынести всё это одной? Она же кричала, что лучше сдохнет, чем пойдёт в полицию. Я помню, как её трясло от одной только мысли.

Чёрт!!!

Чёрт!!!

Чёрт!!!

— Он сразу обосрался, — устало добавляет отец. — Его адвокаты примчались быстрее нас. Как только запахло делом по изнасилованию — он забрал своё заявление.

Я медленно перевожу взгляд на пол.

Пазл складывается.

— В итоге договорились, — продолжает отец. — Он забирает своё, она — своё. Дела закрыты. Все расходятся.

Я поднимаю голову.

— Закрыты?

— Да. Это лучший вариант, Кирилл. Ты бы сел. Его адвокаты работают серьёзно. Или условное дали бы. Нахрена тебе портить будущее?! — повышает он голос. Я смотрю на него и вдруг понимаю, что мы вообще о разном говорим.

Он — о сроках.

Я — о справедливости.

— Лучший для кого? — спрашиваю спокойно.

— Для тебя.

— А для неё?

Он молчит, и это бесит сильнее всего. Сам же понимает, что такие, как этот, должны сидеть за решёткой. Сколько было или будет на месте Ксюши? Сколько таких, которых не спасёт брат, друг, любимый?! Сколько уже прошли этот ад и не смогли даже ни с кем поделиться. Ведь если бы хотя бы одна открыла рот, он бы уже сидел. Потому что подключились бы и другие. Когда ты не один, тогда не так страшно. А моя Ксюша прошла это одна и всё равно забрала заявление.

— Его место за решёткой, — говорю медленно. — Не моё.

— Кирилл, ты его чуть не убил.

— И что?

Голос становится ниже. Глухой. Сам себя не узнаю.

— Он её...

Слова застревают где-то в горле. Без эмоций. Но именно поэтому звучат страшнее.

— Он накачал её. Если бы я задержался хотя бы на пар минут… — челюсть сводит. — Я бы его убил. И ни секунды бы не пожалел.

Тишина давит. Отец молчит. Ему нечего мне сказать, потому что он знает, что я прав.

— Я был готов сесть, — продолжаю. — Реально готов. Если бы это значило, что он сгниёт в камере.

Отец устало выдыхает.

— А она не была готова, чтобы ты сел из-за неё.

И вот это бьёт. Удар прямо под рёбра. Она сделала это ради меня.

Моя упрямая девочка. Гордая до невозможности, но такая родная. С ума без неё схожу. Так сильно люблю.

— Где она? — спрашиваю резко.

— Была здесь, но вышла. Ждёт под участком.

Сердце делает неприятный рывок. Она тут. Рядом.

Отец хочет что-то ещё сказать, но я уже не слушаю. На хрен всё, когда она там одна.

Ноги переставляю быстро. Уже и забыл, что пять минут назад жаловался на то, что они затекли. Нет, уже ничего не болит. Потому что сейчас я увижу свою смелую девочку. Свою чемпионку. Она не просто решилась сделать важный шаг, она вывернула душу перед другими, чтобы спасти меня.

Когда выбегаю на улицу, сразу замечаю Снежку. Она стоит возле отцовской машины, спиной ко мне. Я недобегаю всего пару метров. Резко останавливаюсь и замираю. Дыхание сбилось. Сердце стучит как сумасшедшее, даже в висках отбивает ритм. Но разве это имеет значение, когда я вижу её опущенные плечи. Она пританцовывает на одном месте. Перепрыгивает с ноги на ногу. Так делают, когда холодно. Или же когда нервничают.

— Ксюша, — хотел позвать мягко,