Главное не влюбиться - Татьяна Катаева

Я не могу об этом говорить! Я только отошла.

— Где он сейчас? — голос холодный, собранный. Я называю отделение.

— Мы возьмём билеты на ближайший рейс, — коротко. — Думаю, к вечеру прилетим.

— Что мне делать? К нему ехать?

— Нет. Езжай домой. Мы во всём разберёмся.

Но разве я слушаюсь?! Мне надо его увидеть. Поговорить.

В отделении меня встречает всё тот же холод. Чужие взгляды. Косые. Неприятные.

— К нему нельзя, — отрезают сразу. — Без адвоката — никак.

— Я просто… я хочу его увидеть, — почти шепчу.

— Нельзя.

Одно слово. И точка. И всем плевать на мои желания. В этом месте я никто.

Я выхожу оттуда пустая. Будто внутри всё выскоблили. Села в такси и назвала адрес, который сейчас кажется единственным возможным.

Дом.

Когда дверь за мной закрывается, я больше не держусь.

Я падаю на кровать прямо в одежде, утыкаюсь лицом в подушку и плачу. Некрасиво. Не тихо. Не сдержанно.

Навзрыд.

С таким отчаянием, будто из меня вырывают душу по кускам.

— Это из-за меня… — повторяю снова и снова. — Всё из-за меня…

Если бы я не пошла туда.

Если бы он не поехал за мной.

Если бы Денис не позвонил.

Если бы…

Но прошлое не переписывают.

Я сжимаю подушку, будто это может заменить его руки.

— Прости… — шепчу в пустоту. — Прости меня…

И впервые за долгое время позволяю себе развалиться. Потому что держать меня больше некому.

Глава 41. Ксюша

Отделение полиции снова встречает серыми стенами. Не теми уютными серыми, как в кино (особенно в турецких сериалах), а грязными, уставшими, с облупившейся краской и запахом старого кофе, бумаги и чужих бед. Здесь всё пропитано ожиданием — тревожным, тяжёлым, выматывающим.

Я стою у входа, кутаясь в кофту, хотя на улице не так уж холодно. Просто внутри знобит. Но сегодня это другой холод. Уже не панический. Скорее… нервный. Потому что я в ожидании, что его сегодня выпустят. Он и так провёл там два дня.

Александр Геннадьевич приезжает без лишнего пафоса. Наоборот, максимально скрытно. Скорее всего, чтобы никакая журналюга не пронюхала и не выставила всё это в новостях. По крайней мере, пока удалось это скрыть.

Чёрный автомобиль, водитель, короткий кивок мне — и сразу внутрь. Конспирация полным ходом.

Отец Кирилла не спрашивает, как я. Не потому что не важно. Потому что сейчас не до этого.

— Я поговорю с ним, — говорит он на ходу. — Жди здесь.

Меня, конечно же, не пускают. Хотя я всё равно бегу за Александром Геннадьевичем в надежде, что смогу хотя бы увидеть Кирилла. Увы, не пускают.

— Родственники первой линии, адвокаты, — сухо объясняет дежурный, даже не поднимая глаз. — А вы ему кто?

— Я… — начинаю и осекаюсь. — Хорошо.

И выхожу обратно. Ну кто я ему? Сводная сестра? Девушка? Ничего бы с этого не сработало.

Сажусь на холодную лавку у входа. Смотрю, как туда-сюда ходят люди: кто-то курит, кто-то нервно говорит по телефону, кто-то смеётся слишком громко — истерично. У каждого своя история. Своя боль. Свой страх. Своя жизнь.

А у меня — надежда.

Глупая? Возможно. Но такая тёплая.

Александр Геннадьевич — не просто отец. Он человек у власти. Он может решить всё: деньгами, связями, авторитетом. Он не будет кричать. Он не будет давить. Он просто сделает так, чтобы всё закончилось.

Я уверена в этом почти на сто процентов.

Кирилл не останется здесь надолго. Не может остаться.

Я представляю, как они сейчас сидят друг напротив друга. Как Кирилл упрямо смотрит в сторону, стиснув челюсть. Как отец говорит спокойно, жёстко, по делу. Как задаёт вопросы, от которых не уйти. Как Кирилл сначала отмалчивается, а потом всё-таки сдаётся.

Я знаю этот его взгляд. Знаю, как он умеет держать оборону. Но против отца… против него он никогда не шёл до конца.

Я улыбаюсь сама себе. Впервые за эти дни — по-настоящему. Внутри будто становится светлее.

— Всё будет хорошо, — шепчу, повторяя его слова. — Теперь точно будет. Он вытянет его, и никто ничего не узнает.

Проходит полчаса. Потом ещё.

Я встаю, прохаживаюсь вдоль здания, снова сажусь. Проверяю телефон — тишина. Ни сообщений. Ни звонков.

Но паники нет. Есть уверенность.

Если бы что-то пошло не так — мне бы уже сказали. Уже вызвали. Уже…

Я ловлю себя на том, что мысленно планирую, как мы уедем отсюда. Как я обниму его. Как буду ругаться, плакать и целовать одновременно. Как скажу, что он идиот. Как он усмехнётся и скажет: «Зато твой».

Я почти верю в счастливый финал.

Почти.

Дверь отделения открывается, и на пороге появляется Александр Геннадьевич.

Один.

Без Кирилла.

Он останавливается, смотрит на меня. И в этом взгляде что-то не так. Нет привычной уверенности. Нет спокойствия.

Есть усталость.

И что-то ещё. Тяжёлое. Неприятное.

У меня внутри что-то обрывается.

— Ну что? — выдыхаю я, вскакивая. — Его… его скоро отпустят?

Александр Геннадьевич медленно выдыхает. Так, будто из него только что вытащили кусок воздуха вместе с надеждой. Проводит ладонью по лицу, сжимает переносицу. И молчит слишком долго.

— Он идиот, — наконец говорит он жёстко. — Упёртый идиот.

У меня внутри всё падает.

— Что?.. — голос садится. — Что значит… идиот?

— Это значит, — отец смотрит прямо мне в глаза, не щадя, — что ему нужно было сказать всего одну фразу. Одну, Ксюша. Что он защищался. Что тот ублюдок напал первым. Что была угроза. Что была женщина. Что была опасность. Да что-нибудь!!!

Он резко взмахивает рукой, будто отмахивается от всего этого фарса.

— Да хоть что-то! — зло продолжает он. — Любую формулировку! Любой повод! Любую лазейку! А знаешь, что он говорил?

Я молчу. Мне страшно слышать ответ.

— «Он заслужил», — передразнивает он Кирилла, и в этом голосе столько ярости, что мне физически больно. — «Я ни о чём не жалею». «Я бы сделал это снова». «А лучше б он сдох!»

Сердце сжимается до размеров точки.

— Ты понимаешь, что это значит? — продолжает он, уже тише, но не менее жёстко. — При такой статье? При таких показаниях? Кто его выпустит? Они утверждают, что он несёт прямую угрозу для жизни Селезнёва.

Я качаю головой.