Измена. Финальный аккорд - Мари Соль

Домой уезжаю в плохом настроении. Кирилл остаётся, так что на сей раз приходится вызвать такси. Нам сегодня в кино! Но кино отменяется, так ведь? Нет, мне совсем не обидно! Нет, я не сержусь…

Смска приходит уже ближе к вечеру. Это Кирилл:

«Уль, приеду? Мне очень нужно увидеть тебя».

Соглашаюсь. Мне тоже охота понять, что теперь? Он и бывшая… вместе?

Куликов уже ждёт, когда я спускаюсь. Он подавлен, расстроен. Очки зависают на лбу. Я сажусь с ним на лавочку рядом.

— Кирилл…, - начинаю.

— Ульян! Подожди, — он впивается пальцами в волосы. Те растрепались, как будто он делает так не впервые. Обычно он гладко причёсан и чист. А сейчас…

— Хорошо, — я внимаю.

— Ты уже видела Женю, да ведь? — бросает с усмешкой.

— Конечно! — смеюсь я, — Её не увидеть, это нужно быть только слепым.

Он тоже усмехается, но как-то болезненно, резко:

— Ульян, я не знаю, что делать, как быть.

— Ну, рассказывай! Может быть, что подскажу, посоветую?

— Понимаешь, — вздыхает, откинувшись, и глядит ровно перед собой, — Мы встречались с ней долго. Я влюбился в неё! До потери сознания, в общем. Что говорить? Я и уехал из Питера только, чтобы забыть. Понимаешь? Забыться.

— Почему вы расстались? — пытаюсь понять.

Он какое-то время молчит:

— Потому! Я не мог жить вот так. У неё вечно съёмки. Повсюду. По миру. А я не у дел! Я — живой человек, понимаешь, Ульян? Ревновал её жутко! Фотографы там всякие, спонсоры, дядьки крутые. Представлял себе разное. Тысячу раз говорил ей: «Прощай». А потом возвращался.

— А теперь? — уточняю чуть слышно.

— Теперь…, - Кирилл вновь подаётся вперёд, зависает, — Она залетела!

— Ого! — восхищаюсь проворством, — Дай-ка я угадаю, ребёнок не твой?

— Да, конечно! — взрывается криком, — От меня эта сука рожать не хотела.

Притихнув, смотрю на него. Куликов не в себе. Это точно! Чтобы он на кого-нибудь — сука…

— Говорила, карьера дороже. Фигуру испортить боялась. И вот! — он разводит руками.

— А теперь не боится? — я хмурюсь и глажу свой твёрдый животик.

— Теперь, — он опять опадает на лавку, — Ей врачи запретили, ну… Делать аборт. Говорят, если сделает, больше не сможет родить. Что-то там у неё… Я не понял, короче!

— И что она думает? Будет рожать?

Он глядит на носки мокасинов. Они у него в цвет штанов, светло-серые. Вообще, серый цвет у Куликова в фаворитах. Вместо пуловеров в летний сезон надевает футболки. Их у него, как пуловеров, много! Все разных цветов и фактур.

— Да, — отвечает он, — Будет.

— Ну, а ты тут причём? — говорю.

Хотя, ясно причём! Был бы он не причём, то не вёл бы себя, как сейчас. Так потерянно, нервно и глупо.

— Я ведь должен её ненавидеть, Ульян? — издаёт тихий, едкий смешок, — Почему, не могу?

— Потому, — говорю я уверенно, — Что ты до сих пор её любишь.

Куликов снова стонет, опять погружает ладонь во всклокоченный ёршик волос:

— Я не знаю, что делать. Прогнать её? Чёрт! Я не знаю.

— А она? Что она говорит? Ну, чего она хочет?

— Меня, — отвечает он коротко.

— Не боишься, — смеюсь, — Что опять убежит?

— Боюсь, Уль, боюсь, — произносит с опаской.

— Ну, и что же ты ждёшь от меня? — говорю.

Он вздыхает:

— Не знаю.

«Зато я знаю», — приходит внезапная мысль. Он пришёл ко мне только затем, чтобы я отпустила его. Чтобы сказала ему, что не злюсь. Между нами любовь? И не скажешь! Дружба? Наверное. Только и было, что пару интимных моментов. Целовались, ласкали друг друга? С надеждой на большее. Только ведь, я ожидала подобного. Знала, что он ускользнёт.

— Если теперь ты не сможешь работать со мной…, - говорю.

— Уль! — восклицает, покинув скамью и присев перед нею на корточки, — Уль, ну прости меня! Только не уходи, ладно? Только останься у нас, в «Питер Ко». Я не прощу себе, если…

— Останусь, — я приглаживаю его взъерошенные волосы. А глаза у Кирилла такие, как у побитой собаки, сейчас, — Я боюсь, что она уничтожит тебя. Эта Женя.

— Не знаю, — вздыхает, — Она, как наркотик. Я думал, остыл! Ну, прошло…

— Не прошло? — улыбаюсь.

— По-новой накрыло, — кивает, — Ведь знаю, что будет потом, всё равно не могу.

— Ну, тогда, лезь в петлю! Только после не жалуйся, — хмыкаю.

В сердце творится неладное. Даже не знаю, как это назвать? И обида, и горечь! Но одновременно с этим присутствует что-то ещё… Облегчение?

— Ненавидишь меня? — шепчет он.

— Почему?

— Я — урод, я — подлец, я — засранец! — бичует себя, как хлыстом.

— Знаешь, о чём я совсем не жалею? — смотрю на него сверху вниз.

А Кирилл поднимает лицо, хмуря брови:

— О чём?

Мне и грустно, и весело. Я вспоминаю наш первый с ним «секс». А точнее, его непревзойденное куни.

— О том, что твой младший брат не знаком с моей младшей сестрёнкой.

— О, господи, Уль! — утыкается лбом в мои бёдра, — Так стыдно! Мы и правда зашли так далеко?

— А могли ещё дальше, — киваю.

— Могли, — соглашается он.

— Ну, езжай! Женя ждёт, — отпускаю его и снимаю с себя его руки.

Куликов, как мальчишка, отпущенный мамой гулять, наполняется чем-то. Наверное, радостью? Нет, я-то знаю, что это — любовь у него в голове. И сейчас его разум затмили другие, совсем неразумные мысли.

Слежу в этот раз за «японочкой» с грустью. Теперь не меня ей катать, повозить…

Поднимаюсь на лифте назад. Дома мама готовит.

— Мамуль, тебе помощь нужна? — вопрошаю.

— Нет, дочь! Ты иди, полежи, — говорит.

Вместо того, чтобы следовать маминой просьбе, ныряю на кухню и, сев на большой табурет, говорю:

— Мы с Кириллом расстались.

Мама бросает готовку:

— Ты что? Вот же как? А чего? Ну-ка, дай угадаю! Он испугался ответственности и твоих скорых родов? Сбежал?

С мамой говорить всегда было проще простого. Главное — ей не мешать делать выводы.

Я только молча киваю. Она продолжает злорадствовать:

— Вот мужики, а? Нет, ну ты погляди! Да и зачем они нам, а? Ульяш! От мужиков одни беды!

На кухню заходит папуля. Пытаясь пролезть к холодильнику, хмуро роняет:

— Чего разглагольствуешь, а?

Мама, тут же направив весь гнев на него, произносит:

— Говорю, одни беды от вас!

— От кого это «нас»? — замирает отец.

— Мужиков! — грозно щурится мама.

Однако и папу непросто пронять. Эти двое за долгие годы привыкли друг к другу.

— Это что ж у тебя за беда? — говорит он с ухмылкой.

Оглядевшись, она принимается перечислять:

— Вон, посуда немыта! Одёжа не стирана! А мне