Сводные. Пламя запретной любви - Ольга Дашкова

ломается, потому что я не говорил так давно, не говорил с такой нежностью. Рука, слабая, дрожащая, тянется к ней, касается ее щеки. Она настоящая. Кожа мягкая, теплая, провожу пальцами по ее лицу, по губам, как будто боюсь, что она исчезнет, как мираж. – Ты здесь.

Она кивает, слезы текут по щекам, и она не пытается их скрыть. Это моя Саша, та, что смотрела на меня, как на свой мир, та, что любила меня так сильно, что я боялся не выдержать этого.

– Я думала, ты не хочешь меня видеть, – шепчет она, голос дрожит, как будто она боится, что я оттолкну ее. – Вика… она сказала… она сказала, что ты с ней, что у вас ребенок, что я… что я не нужна тебе.

Стискиваю зубы, чувствуя, как ярость вспыхивает внутри, но она тонет в любви, которая переполняет меня. Вика. Ее ложь, слезы, манипуляции. Я должен был знать. Должен был понять, что она сделает все, чтобы отнять у меня Сашу.

– Она лжет, Саша, я не с ней. Я не хочу ее. Я хочу тебя. Всегда хотел. Только тебя.

Ее глаза расширяются, и в них столько боли, столько надежды, что я не могу дышать. Она наклоняется, прижимается лбом к моему, чувствую, как ее слезы смешиваются с моими.

Мы плачем, оба, потому что эта любовь – она больше нас, она сильнее боли, сильнее лжи, сильнее всего, что пыталось нас разлучить.

– Я думала, ты меня бросил. – Голос моей девочки ломается. – Я видела тебя с ней, слышала, как она говорит о ребенке. Я не знала, что думать, Егор. Я ушла, потому что не могла смотреть, как ты с ней. Но я не могу без тебя. Не могу. Я пробовала, но ничего не получилось.

Тянусь к ней, обнимаю, насколько хватает сил, прижимаю к себе, боль в пояснице невыносимая, но я терплю. Ради нее я готов на все. Теперь не отпущу ее. Никогда больше.

– Я люблю тебя, Саш, – шепчу я, слова как освобождение, как вдох после долгого погружения под воду. – Я должен был сказать это раньше. Должен был бороться за тебя. Прости меня. Прости, что молчал.

Она качает головой, пальцы зарываются в мои волосы, целует меня – нежно, отчаянно, как будто это наш последний шанс. Целую ее в ответ, чувствуя вкус слез, тепла, ее любви.

Это не сон. Это реальность, и она лучше любого сна, который у меня был.

– Я здесь, – говорит, отстраняясь, чтобы посмотреть мне в глаза. – Я не уйду. Не брошу тебя, Егор, что бы ни было. Я с тобой. Мы справимся со всем вместе.

Киваю, не в силах говорить, потому что эмоции душат. Я думал, что потерял ее. Думал, что она ушла, что я не нужен ей, что она выбрала другую жизнь. Но она здесь, и ее любовь – как свет в темноте, как надежда, которой у меня не было.

Касаюсь ее лица, провожу пальцем по мягким губам, она улыбается сквозь слезы, такая красивая, что я не могу отвести взгляд.

– Доктор говорит, нужна еще одна операция, но я не хотел… не хотел жить, Саш. Без тебя не хотел. А теперь… теперь я буду бороться. Ради тебя. Ради нас.

Она сжимает мою руку, и ее пальцы такие сильные, такие живые.

– Мы будем бороться вместе. Я не отпущу тебя, Егор. Никогда.

Закрываю глаза, чувствуя, как ее тепло обволакивает меня, как ее любовь заполняет пустоту, которая была внутри. Она здесь. Моя малышка. И я знаю, что теперь у меня есть причина жить.

Есть причина бороться. Потому что она – мой мир, моя жизнь, моя любовь. И я не отпущу ее. Никогда.

Мы лежим так, прижавшись друг к другу на больничной койке, я слышу, как бьется ее сердце, как дыхание смешивается с моим.

– Как ты прошла сюда?

– Дежурная такая добрая оказалась, она плакала, когда я ей рассказывала нашу историю.

– Да, история у нас не из легких. Утром надо все рассказать родителям о нас, и ничего не бойся, они не звери, они поймут, я уверен.

Глава 41

Больничное утро было серым, как будто свет за окном боялся пробиться сквозь тяжелые тучи. Я лежала рядом с Егором, прижавшись к нему так близко, что чувствовала тепло его тела, слабое, но живое.

Его рука обнимала меня, пальцы мягко касались спины, и я боялась пошевелиться, чтобы не разрушить этот момент. Дыхание Егора было ровным, спокойным, и я знала, что он спокойно спит – впервые, наверное, за время, проведенное здесь.

Я смотрела на его лицо, на тени под глазами, на морщинки, которые появились от боли и усталости, и мое сердце сжималось от любви. Он был моим Егором, моим бойцом, и я знала, что теперь не отпущу его.

Никогда.

Дверь палаты тихо скрипнула, и я вздрогнула, поднимая голову. В проеме стояла медсестра, молодая, с короткими каштановыми волосами и усталыми глазами. Замерла, ожидая, что она начнет ворчать, что посетители не должны оставаться на ночь, что это против правил.

Но она только посмотрела на нас, губы дрогнули в легкой улыбке. Она не сказала ни слова, просто кивнула, как будто поняла что-то, чего я сама еще не осознала. Ее взгляд задержался на Егоре, и я увидела в ее глазах удивление.

– Впервые вижу, чтобы он был таким спокойным и улыбался, – тихо сказала она, почти шепотом, чтобы не разбудить его. – Даже во сне.

Я снова посмотрела на Егора, и мое сердце екнуло. Она была права. На его лице была улыбка – слабая, едва заметная, но такая настоящая, что я почувствовала, как слезы подступают к глазам.

Кивнула медсестре, не находя слов, и она вышла, тихо прикрыв дверь. Мы остались одни, а я снова прижалась к Егору еще ближе, зарываясь лицом в его плечо. Он был здесь, со мной, и это было важнее всего на свете.

Но я знала, что не могу остаться навсегда. Мне нужно было позвонить маме. Вчера я была с ней груба, как, впрочем, все последние дни, я словно была другой, сломанной, опустошенной и сама не ведала, что творила.

Она не понимала. Никто не понимал, что со мной происходит. А это была еще одна сторона любви.