Сводные. Пламя запретной любви - Ольга Дашкова

Кто-то даже написал в чате курса: «Вика, серьезно? Придумать беременность, чтобы удержать парня? Это уже дно».

И, судя по всему, Вика это дно пробила. Ее видели в клубах с новыми парнями, с новыми историями, но никто уже не воспринимал ее всерьез. Она стала изгоем, и, честно говоря, я не чувствую ни капли жалости. Она получила то, что заслужила.

А вот с Максом все оказалось сложнее. Он пытался поговорить со мной пару дней назад, поймал меня у входа в корпус. Его глаза были такими виноватыми, что я почти поверила в его искренность. Почти.

– Саш, я не хотел, чтобы так вышло, – начал он, теребя ремешок своего рюкзака. – Это не было спором. Я правда…

– Правда что? – перебила, чувствуя, как во мне снова закипает злость. – Правда хотел поиграть со мной, пока я была раздавлена, притворяясь моим другом? Или правда думал, что я такая дура, что не замечу, как ты и Вика шептались за моей спиной?

Он открыл рот, чтобы возразить, но я не дала ему шанса. Я была груба, да, но мне было все равно. Я устала быть мягкой, устала быть той, кто прощает всех и вся.

– Знаешь, Макс, я не хочу слышать твои оправдания. Ты сделал свой выбор, когда решил играть в эти игры. А я сделала свой – я с Егором. И точка.

Развернулась и ушла, оставив его стоять с открытым ртом. И, честно, это было круто. Впервые за долгое время я почувствовала себя не жертвой, а человеком, который знает, чего хочет.

А хочу я быть с Егором. Хочу быть той Сашей, которая не боится любить, не боится бороться, не боится быть собой.

Сейчас, сидя рядом с ним, я чувствую, как эта новая Саша становится сильнее с каждым днем. Егор смотрит на меня, вижу в его глазах то же, что чувствую сама – надежду.

Не ту хрупкую, которая ломается от первого ветра, а настоящую, крепкую, как корни старого дерева. Мы пережили столько – ложь, боль, страх, – но мы все еще здесь. Все еще вместе.

– Саш, – говорит он тихо, и его голос, несмотря на хрип, звучит нежно, что я невольно краснею. – Спасибо, что ты здесь. Что не ушла.

– Куда я от тебя денусь? – улыбаюсь я, стараясь проглотить ком в горле. – Ты же мой личный кошмар. Кто-то должен следить, чтобы ты не устроил хаос в этой больнице.

Он смеется, я наклоняюсь, целую его в щеку, и он ловит мою руку, прижимая ее к своим губам. Это не страстный поцелуй, не тот, что был в коридоре, полный отчаяния и огня.

Это что-то большее – нежность, которая говорит: «Я твой, а ты моя, и мы справимся».

Потому что любовь – это не только боль и потери. Это еще и сила, которая поднимает тебя, даже когда ты думаешь, что упал слишком низко.

– Егор, – говорю я, глядя в глаза, – завтра ты выйдешь из операционной, и я буду ждать тебя. И не смей думать, что я позволю тебе сдаться.

Он кивает, в его улыбке столько веры, что я чувствую, как мои собственные страхи растворяются. Завтра будет тяжелый день, но мы пройдем через него.

Вместе. Как семья. Как те, кто выбрал друг друга, несмотря ни на что.

Я смотрю на него, на маму, на Сергея – и понимаю, что впервые за долгое время я не боюсь будущего.

Оно будет сложным, да. Но оно будет нашим. И этого достаточно.

Эпилог Егор

Январь, раннее утро в нашей маленькой квартире пахнет кофе, ванилью и чем-то таким родным, что я не могу описать словами. Стою в дверях кухни, опираясь на трость, которая уже стала частью меня, как старый друг, что всегда под рукой, но которого ты втайне мечтаешь отправить на пенсию.

Мои шаги еще неуверенные, каждый из них – маленькая победа, завоеванная потом, болью и упрямством. Три месяца после операции, и я хожу. Не бегаю, не прыгаю через заборы, не играю на баскетбольной площадке, но хожу.

И это уже больше, чем я мог надеяться, лежа в больничной койке, когда мир казался серым пятном без будущего.

А сейчас передо мной – мой мир. Саша.

Она стоит у плиты в одних белых трусиках и тонкой маечке, которая едва держится на ее плечах, открывая нежную линию спины. Светлые распущенные волосы струятся по лопаткам, ловят утренний свет, льющийся из окна.

Из маленького динамика на подоконнике льется мелодия – что-то легкое, попсовое, но с душой, и Саша напевает, чуть фальшивя, но с такой искренностью, что я не могу сдержать улыбку.

Она не замечает меня, покачивает бедрами в такт музыке, ловко переворачивая блинчик на сковороде. Это зрелище – как картина, которую хочется повесить в сердце и смотреть вечно. Она – мой свет, моя чистая радость, моя жизнь.

Ради нее я встал, ради нее я научился снова ставить одну ногу перед другой. И я знаю, что ради нее я побегу, прыгну, сделаю что угодно, лишь бы видеть эту улыбку, этот блеск в голубых глазах.

Делаю шаг вперед, трость тихо постукивает по деревянному полу. Саша оборачивается, улыбается:

– Ого, рок-звезда проснулась! – Голос игривый, с легкой насмешкой. – Я думала, ты будешь спать до обеда, как настоящий герой выздоровления.

– Герои не спят, когда пахнет блинчиками, – парирую я, подойдя ближе. Ставлю трость к стене, проверяя себя на прочность. Ноги держат, хоть и с легкой дрожью. – К тому же кто-то должен следить, чтобы ты не сожгла нашу кухню. Опять.

Саша фыркает, тычет в меня лопаткой, оставляя на голой коже пятнышко теста.

– Это был один раз! – возмущается она, но глаза блестят от смеха. – И вообще, я теперь мастер блинчиков. Смотри, какие они пухлые и золотистые. Прямо как мои щеки, когда ты начинаешь меня хвалить.

Смеюсь, чувствуя, как тепло разливается по груди. Подхожу к ней, обнимаю сзади, прижимая к себе. Руками обхватываю талию, подбородок опускается на ее плечо, вдыхаю запах ее волос – свежий, с легкой ноткой ванили от теста.

Целую ее шею, мягко, но с намеком, чувствуя, как