Сводные. Пламя запретной любви - Ольга Дашкова

– Ты похож на кота, который украл сметану и теперь притворяется, что это не он, – говорю я, пытаясь скрыть волнение за легкой насмешкой. – Что это за ухмылка? Планируешь сбежать из больницы и открыть кофейню?

Егор смеется, тихо, хрипло. После всех этих недель, наполненных страхом, болью и сомнениями, его смех – это как солнечный луч, пробившийся сквозь тучи.

– Кофейню? – Он приподнимает бровь, вижу в его глазах искры того самого Егора, который когда-то доводил меня до белого каления своими колкостями. – Нет, я думал о чем-то покруче. Например, стать рок-звездой. Уже вижу заголовки: «Инвалид на миллион: Егор Державин покоряет сцену на костылях».

Фыркаю, не в силах сдержать улыбку. Его юмор, даже такой черный, это знак, что он все еще здесь, все еще борется. Завтра операция. Еще одна, решающая. Врачи говорят, что шансы хорошие, но слово «шансы» звучит как рулетка, и я ненавижу эту неопределенность.

Но я не показываю этого. Не ему. Ему я улыбаюсь, сжимаю руку чуть крепче и говорю самым уверенным тоном, на который только способна:

– Все будет хорошо, Егор. Ты проснешься, а я буду здесь. С кофе, между прочим. И не с каким-то больничным пойлом, а с нормальным. Ты же не думаешь, что я позволю тебе валяться тут вечно? У меня на тебя грандиозные планы.

Он смотрит, во взгляде столько нежности, что я почти забываю, как дышать. Его пальцы сжимают мои в ответ, тепло его руки растекается по моему телу, как будто он делится со мной своей силой.

– Саш, – голос становится тише, серьезнее, – если что-то пойдет не так…

– Нет, – обрываю я, качая головой. – Никаких «если». Ты выйдешь из этой операционной, будешь ворчать на всех, как обычно, и мы будем пить кофе, спорить о музыке и… ну, знаешь, делать все то, что делают нормальные люди, которые не пытаются друг друга убить в первые дни знакомства.

Он снова смеется, и я вижу, как напряжение в его лице чуть отпускает. Наклоняюсь ближе, целую его в лоб, чувствуя теплую кожу под моими губами.

Это не тот жаркий, отчаянный поцелуй из коридора, который перевернул мой мир. Это что-то другое – мягкое, спокойное, как обещание. Обещание, что мы справимся. Вместе.

За окном больничной палаты светло. Утро робкое, будто боится спугнуть тишину. Смотрю на Егора, и мне кажется, что в этом сером свете он выглядит сильнее, чем вчера. Может, это я себе внушаю. А может, это наша любовь делает его таким – живым, настоящим, моим.

В палату тихо входят мама и Сергей. Они держатся за руки, их пальцы переплетены, как у нас с Егором. Я вижу в их глазах смесь нежности и тревоги, они смотрят на нас, как на двух птенцов, которые пытаются взлететь, но крылья еще слишком слабые.

После того разговора в коридоре, когда они услышали мою перепалку с Викой, мы с Егором решили больше не прятаться. Мы были в этой самой больничной палате и выложили все начистоту.

Я помню, как дрожали мои руки, когда я говорила, что люблю Егора, что мы пытались сопротивляться этим чувствам, но они оказались сильнее нас. Сильнее всего.

Мама тогда молчала, ее глаза блестели от слез, но она не осуждала. Сергей смотрел на Егора, потом на меня, я ждала, что он сейчас взорвется, скажет, что это ненормально, что мы не должны.

Но вместо этого он просто кивнул, тяжело вздохнул и сказал:

– Если вы оба уверены, я не стану вам мешать. Но это будет непросто.

И он был прав. Непросто. Но мы с Егором уже знали, что простых путей для нас не существует.

– Саша, ты всю ночь тут? – спрашивает мама, голос мягкий, но с легким укором. – Тебе нужно хоть немного поспать.

– Я в порядке, – отвечаю, улыбаясь. – Не волнуйся, я чемпион по ночным бдениям. Помнишь, как я готовилась к экзаменам и пила кофе литрами? Это почти то же самое, только с меньшим количеством паники и большим количеством… – я киваю на Егора, – этого ворчуна.

Егор фыркает, а Сергей смеется, и его смех звучит так тепло, что я почти забываю, где мы. Мама подходит, кладет руку мне на плечо, тепло успокаивает. Она не говорит ничего, но я знаю, что она рядом. Что они оба рядом, и это так ценно.

– Ты держишься молодцом, Сашенька. – В голосе Сергея столько гордости, что я краснею. – И ты, сын. Вы оба… вы сильнее, чем я думал.

Егор отводит взгляд, но уголки его губ приподнимаются. Он не привык к похвале, особенно от отца. Но я знаю, что эти слова для него многое значат.

– Ну, пап, не начинай, – бурчит, но в его голосе нет привычной резкости. – А то я решу, что ты тут для того, чтобы раздавать медали.

– Медали потом, – улыбается Сергей. – Сначала операция. А потом… потом мы все вместе поедем домой. Как семья.

Слово «семья» звучит так естественно, так правильно, что я невольно улыбаюсь. Семья. Не та, которую нам навязали обстоятельства, а та, которую мы выбрали сами.

Смотрю на Егора, он на меня, и в этот момент я знаю: мы справимся. Потому что мы есть друг у друг, и это больше, чем любая больница, любая операция, любая Вика с ее ложью.

Кстати, о Вике.

После того разговора в коридоре, когда я выпалила ей все, что думаю, она исчезла. Не в буквальном смысле, конечно, – она слишком упряма, чтобы так просто сдаться, – но из нашей жизни. Лиза, моя верная Лиза, с которой я наконец поговорила начистоту, все рассказала.

Мы сидели в кафе, пили латте, и я выложила ей всю правду – про мои чувства к Егору, про боль, про Вику и ее «беременность». Лиза слушала, не перебивая, а потом просто обняла меня так крепко, что я чуть не разревелась.

– Саш, ты должна была рассказать раньше, – сказала она тогда, качая головой. – Я же твоя подруга. Я бы поняла.

И она поняла.

А потом рассказала, что Вика вовсе не беременна. Это была ложь, очередной ее спектакль, чтобы удержать Егора. Лиза узнала это от знакомых из универа – Вика, видимо, не ожидала, что слухи так быстро разлетятся.

Она пыталась распускать гадости про меня и Егора, но университет –