Падшие Боги - Рэйчел Ван Дайкен

От ее слов сердце начинает колотиться вдвое быстрее. Это будет либо мой конец… либо мое новое начало.

— А потом, — продолжает Рей с напускной непринужденностью, в которую я не верю, — ты будешь точно знать, где его искать. Мою награду.

У меня сводит живот.

— Искать что именно?

Она скрещивает руки на груди и прислоняется к дереву. Спокойная. Смертоносная.

— Самое могущественное оружие в мире. То, что у нас украли. То, что мне нужно вернуть, чтобы спасти людей, которых я люблю.

Я замираю.

— Самое могущественное оружие в мире?

И что она будет делать? Просто хранить его и никогда не использовать? Я понимаю, что она хочет завоевать мое доверие, но это уже слишком.

Она кивает, ее взгляд становится острым.

— Мое оружие. Оружие моей семьи. То, что было украдено во время кровавой войны, в которую оказались втянуты обе наши семьи. Мьёльнир был спрятан, и твои руны, как мне кажется… это карта. Вот только кто-то тебя запер. Пока ты остаешься тихим, контролируемым, ведешь себя нормально, идеальное оружие тоже остается спрятанным.

Эти слова давят на меня тяжелее, чем буря, все еще рычащая над нами.

— А что, если я не оружие? — шепчу я. — Что, если я противоположность всему, что тебе нужно? Что, если я злодей? Монстр?

Самообладание Рей дает трещину.

— Тогда, полагаю, мы встретимся с этим лицом к лицу. Вместе. К тому же, мы все рождаемся с маленькой частицей монстра внутри. Кто сказал, что это плохо? Что-то ведь должно спасать нас от самих себя.

Ее губы слегка изгибаются, на них появляется едва заметная улыбка. Она нравится мне больше, чем должна, такая легкая и красивая, и я вдруг отчаянно хочу быть причиной ее появления.

— И спасает не Хайд. Спасает Джекилл.

Ее слова повисают в воздухе, столь же опасные, сколь и утешительные.

И я не знаю, что бушует во мне — страх… или надежда.

Глава 44

Арик

Я стою перед вырезанной руной, которая, по ее словам, должна быть третьей, ее линии едва различимы в лунном свете. Я собираюсь с духом, протягиваю руку и касаюсь Хагалаз кончиками пальцев.

Ничего.

Тишина настолько абсолютная, что она пугает. Никакого треска силы, никакой разразившейся бури, только звук моего собственного дыхания.

Рей выдыхает, ее голос мягкий:

— Должно быть, это ужасно… знать, что ты можешь проснуться от сна, но не знать, кем ты проснешься. Пожалуй, символично, что Хагалаз — третья руна.

Она подходит ближе, не отрывая взгляда от символа.

— Он означает пробуждение, осознание, надежду, равновесие, трансформацию… — ее слова замирают, затем становятся жестче. — Это точка невозврата, Арик. Момент, когда ты либо оглядываешься и уходишь, либо идешь вперед.

Кора под моей рукой шершавая, когда я снова прослеживаю линии. В горле пересыхает.

— Если все, что ты говоришь, правда и я найду Мьёльнир… смогу ли я им владеть?

Она молчит.

Я смотрю на нее сверху вниз.

— А ты? Сможешь?

Она прикусывает нижнюю губу и пожимает плечами, ее напряженная челюсть выражает нерешительность.

Смогла бы она им владеть? Как оружие может определять ценность человека? Ее кровь откликнулась бы молоту…

Кровь. В зале Ормира, в Ледяных пещерах.

Мы пролили кровь.

Наконец она пожимает плечами.

— Пока перемирие. Мы сотрудничаем, пока не найдем его. У тебя свои причины. У меня свои. А когда ты полностью пробудишься, и мы найдем Мьёльнир… — она кивает, скорее сама себе. — Мы вернемся на свои стороны.

— В свои вражеские лагеря, — говорю я себе.

Она отворачивается, ее голос становится тише:

— Думаю, у нас нет выбора. А ты как считаешь?

Я смотрю на руну, на тьму, окружающую нас со всех сторон.

— Что-то подсказывает мне, что люди погибнут в любом случае. Я знаю, что мне не положено переживать, но теперь, когда я это почувствовал — гром, молнию в собственном теле, то, как я едва сдерживаю себя, чтобы не сорваться… это не успокаивает, Рей. Это как стоять на краю бесконечной бури, — я тяжело вздыхаю. — Может, ты и права. Может, если разбудить спящего Великана, мир восстановится. Может, я убью Одина… и пощажу тебя.

Она резко смеется, хотя в ее глазах нет веселья.

— Сразу к убийству, да?

— Чтобы отомстить за моих родителей, да.

— По крайней мере, ты честен.

Мы оба знаем, как только мы найдем Мьёльнир, все ставки будут сняты, и мы оба знаем, что в этой древней войне никто не уйдет невиновным. Никто.

Но я киваю. Согласие. Перемирие.

Я вынимаю из кармана тактический нож, разрезаю ладонь и прижимаю ее к коре, где Хагалаз начинает светиться. Кровь просачивается в борозды. Она не колеблется, забрав мой нож, она тоже режет ладонь и прижимает ее рядом с моей к коре.

Руна вспыхивает ослепительно белым светом. Под нашими ладонями дерево гудит, словно дышит вместе с нами.

А затем жгучая боль пронзает мне спину.

Глава 45

Рей

Арик наклоняется вперед, задыхаясь и крича от боли.

— Арик! — мои руки взлетают к его плечам, затем к спине, мой вскрик разрывает ночную тишину.

Треск ломающейся ветки выдергивает нас обоих из этого момента. Мы резко оборачиваемся на звук, мое сердце колотится, руна все еще светится за нами.

Но, прежде чем кто-либо из нас успевает среагировать, из теней выскакивает фигура во всем черном и мчится по тропе. Ее движения плавные, быстрые, слишком быстрые. К тому моменту, как я делаю шаг вперед, она уже исчезает среди деревьев.

Мы даже не пытаемся ее преследовать. Все равно бы не догнали.

Холодный страх оседает в животе. Сколько же этот человек успел увидеть? И зачем он вообще за нами следил?

— Слишком резвый для профессора Хиггинс, но все равно добавь еще одного человека в список, — бормочу я, сжимая кровоточащую ладонь.

Арик хмурится, дыхание у него неровное, похоже, боль все еще не отпустила его.

— В какой список?

Я окидываю взглядом темный кампус.

— Людей, которые не любят наши семьи.

Арик громко смеется.

— Это будет очень длинный список. Чтобы сэкономить время, просто напиши «все», — потом он становится серьезным и оглядывает территорию. Я следую за его взглядом, вглядываясь в молчаливые окна, в нависающие корпуса, где тени наблюдают, но никогда не говорят. Грудь сжимается. Столько секретов в этой неподвижной тишине, столько невысказанных истин. — Даже те, кто нам ближе всего.

Меня пробирает дрожь, голос едва слышен:

— Особенно те, кто