Дар первой слабости - Лера Виннер

Он, наконец, лёг на меня, вжимая в перину так сильно, что от жара стало нечем дышать, и ловя губами его губы, я окончательно избавилась от неловкости, которой между нами больше не было места.

— Тебе наверняка говорили, что придёт время, и тебе придётся научиться… заниматься этим… — его голос прервался, и я немного выгнулась, чтобы слышать лучше, потому что Вэйн шептал прямо мне на ухо. — Я тебя научу, Рика. Нет никаких правил. Просто делай то, что тебе хочется. Вот и вся наука.

Так просто.

Я распахнула глаза и уставилась на него, словно не поверила до конца, а потом огладила его затылок раскрытой ладонью, ероша волосы.

Однажды он уже прижимался ко мне схожим образом. В ту ночь, когда я впервые позволила ему избавить себя от рубашки, когда впервые захотела раздеться перед ним.

Теперь же Вэйн не был намерен останавливаться, а даже если бы попробовал…

Он пошёл проторённым путём, спустился от моего уха ниже, задержался, чтобы обвести кончиком языка сосок и тут же прикусить его. Совсем не больно, но так, что я охнула в голос, снова потянулась к его волосам.

— Вэйн…

Я хотела сказать, что ему не о чем волноваться. Что я прекрасно осведомлена о том, что между нами произойдёт. И что…

Он заткнул мне рот поцелуем — требовательным, жадным, глубоким и влажным, — и я всё же застонала.

Этот тихий, протяжный, почти жалобный стон произвёл на графа сокрушительный эффект. Он тут же прижался ко мне ещё теснее, прихватил зубами мою нижнюю губу.

— «Калеб», — поправил чуть слышно, и мне показалось, что молния ударила прямо в моей голове.

От невесть откуда взявшегося и уже вполне определённого нетерпения я потянулась к его поясу почти уверенно, почти свободно.

Теперь, когда стало можно себя не осуждать, я могла вот так, без слов признаться в том, что мне нравилось ласкать его руками. Нравилось ощущать в своих ладонях горячую и нежную твёрдую плоть. Нравилось, как сбивалось его дыхание — всё сильнее с каждым моим нехитрым движением.

У Второго генерала Артгейта могло быть и было множество куда более умелых любовниц.

Едва ли со многими из них он позволял себе беспечно закрывать глаза, откидываясь на подушку.

Едва ли кому-то из них он вынужден был показывать, что именно нужно делать.

Опередив меня, Вэйн сам избавился от одежды, и получилось это у него не в пример быстрее.

Он тоже спешил. Так отчаянно торопился, что едва не кусал губы, и я съехала по подушке ниже, совершенно не стесняясь своей наготы, но с трудом давя улыбку.

— Это… смешно?

— Да. Очень. Блистательный генерал империи опасается, что девица ускользнёт из его постели. Такое зрелище дорогого стоит.

Он снова заставил меня замолчать, целуя, но на этот раз всё получилось совсем иначе.

Его плоть оказалась прижата ко мне так тесно, скользнула по пылающей влажной коже, и это не было похоже ни на что на свете.

Немыслимо стыдно.

До дрожи волнительно.

Нестерпимо, до судороги хорошо.

На этот раз чуть слышно, но застонал уже Вэйн.

Он опустил голову мне на грудь, словно хотел отдышаться, трусливо взять паузу, и я погладила его шею сзади, извернулась, чтобы коснуться губами краешка свежего шрама на его плече.

— Не могу больше, — он выговорил это хрипло, едва слышно. — Я должен был бы ласкать тебя долго. Успокоить. Постараться, чтобы ты хотела меня достаточно сильно и не думала ни о чём кроме. Но я больше не могу.

Он сдавался.

Блистательный генерал империи капитулировал стремительно и беспрекословно, и мне оставалось только ловить губами воздух, запоминая это упоительное чувство — своей победы.

— Ты ещё успеешь, — я погладила волосы Вэйна снова, пропустила между пальцами завившиеся от влаги пряди. — Ещё будет время, Калеб.

Ему и правда нравилось, как я произносила его имя.

Он сделал медленный и рваный вдох, сдерживаясь из последних сил, продлевая это мгновение просто из упрямства, а я поцеловала его сама, мягко коснулась его губ губами, подтверждая, что готова.

На самом деле, готова к этому я совершенно не была.

Вэйн вошёл в меня одним плавным движением и замер, и я всё-таки сдавленно вскрикнула, отчаянно цепляясь за него. Короткая боль, пронзившая тело, оказалась ослепительной, лишающей возможности мыслить, застила взгляд.

Он, хвала всем Высшим силам, не двигался, а я пыталась восстановить дыхание, привыкнуть к этому ощущению — чего-то большого и инородного в себе. Не постыдного, но смущающего.

— Всё хорошо. Сейчас пройдёт, и будет хорошо, я обещаю. Тебе понравится.

Он шептал всё это чуть слышно, гладил меня по голове, словно утешая, и когда коснулся мягким поцелуем виска, я сумела, наконец, открыть глаза.

Под веками пекло, в горле пересохло, а пальцы дрожали, но Вэйн смотрел на меня так внимательно и нежно, что за этот взгляд можно было держаться не хуже, чем за его руку.

— Я…

Стараясь лишний раз не шевелиться, чтобы я могла привыкнуть, он поцеловал меня в губы, потом под подбородком.

— Это не всегда так.

Я всё-таки засмеялась. Совсем негромко, хрипловато, но… счастли́во.

Будто со стороны я услышала себя, и впервые за долгие годы мой смех был таким искренним.

— Калеб.

Кроме этого обращения ничего больше и не нужно было — ни оправданий за выступившие в уголках глаз слезы, ни благодарности за то, что он был настолько… со мной.

Обращённый ко мне всем своим существом Вэйн отмерял секунды, старался уловить от меня хотя бы намёк на то, насколько мне терпимо, а я гладила его лицо ладонью и вяло думала о том, как всё просто.

Моё собственное тело, оказавшееся мудрее меня, с самого начала было готово к этому. Прежде, сгорая от стыда и растерянности наедине с собой, я с трудом могла уложить в своей голове, почему оно так быстро наливалось влагой всякий раз, стоило Вэйну только коснуться меня. Иногда ему ведь достаточно было просто правильно посмотреть…

Как выяснилось, для того, чтобы принять его быстрее и легче, и при мысли об этом я начинала почти задыхаться от нежности к нему.

А ещё — потому, что просто ощущения его в себе начало становиться мало.

Я прикусила щеку изнутри, стараясь успокоиться и понять, как дать ему знать об этом. Не говорить же прямо…

Но он всё понял. Поцеловал меня ещё раз и начал двигаться — не спеша и так бережно, что я едва не вскрикнула снова.

Это было непередаваемо. Пугающе и волшебно одновременно. Отголоски отошедшей на задний план боли казались