Королева меняет цвет - Татьяна Миненкова

Полуянова делает несколько быстрых шагов вперёд, обходит Крапивина и останавливается напротив Князева:

— А ты, Лис, не просто забыл о её выходках быстрее всех, но ещё и опекаешь так, словно она твоя девушка!

Елисей хмурится. Сейчас меня волнует лишь он и его реакция на происходящее. Я уже знаю то, о чём скажет Полуянова. Знаю, и ничего не могу сделать, чтобы заткнуть ей рот. От этой беспомощности хочется скрежетать зубами. Хочется напомнить Лису, что он сильно куда-то опаздывает. Хочется взять его за руку и увести отсюда. Но я впервые не делаю того, что хочется, и просто стою.

— Кстати, Романова обещала, что поцелует тебя мне назло, — ядовито заявляет Ксенька, и я задерживаю дыхание. — Она это уже сделала, или ещё нет?

Ксенька, посчитав себя мавром, сделавшим своё дело, истерично взмахивает руками и выбегает из раздевалки, но на неё мне плевать. Блин-малин. Пытаюсь понять отношение Лиса к сказанному и вижу то, что вряд ли заметили увлечённые Полуяновским шоу остальные. Едва дёрнувшийся кадык. Резче очертившиеся скулы. Что-то мимолётное, промелькнувшее во взгляде. Тоска? Сожаление? Досада? Теперь уже не разобрать: лицо Князева снова непроницаемо.

— Лис, — начинаю я в попытке сказать что-то в собственное оправдание.

Неосознанно дёргаю пальцами, пытаясь поймать его руку, но на том месте, где она только что была, но там теперь пустота.

— Потом, — холодно бросает Князев, прежде чем выйти из класса. — Я и так уже опоздал.

26. Слезы

7 ноября, четверг

Lacrymosa — Evanescence

Впервые на химию опаздывает весь класс. После ухода Князева я вместе с ашками бегу к нужному кабинету, но с начала урока прошло почти десять минут. И хотя по пути кто-то из одноклассников успокаивает панику фразой «всех не накажут», Оксид Петрович решает иначе:

— Совести у вас нет, одиннадцатый «А», — ворчит он. — Я для вас такую реакцию заготовил, а вы⁈ Лентяи неблагодарные. К следующему уроку каждый готовит доклад по теме урока. Письменно. В тетради. Кто не принесёт — влеплю двойки.

Но реакция ашек получается эффектнее той, которую готовил химик — ни один не высказывает возмущения. Ответом учителю служит гробовая тишина. После разговора на затянувшейся перемене и разоблачения Полуяновой все ощущают себя одинаково не в своей тарелке. Я — особенно.

Лис ведь считал, что между нами всё по-настоящему. В отличие от моих, его чувства были чистыми, правильными, и обманув их, я погружаюсь в осознание несвойственной мне вины. Словно в упаковке печенья попалось одно просроченное, горькое и отвратительно невкусное, но не съесть его нельзя, потому что я заслужила. Знала ведь, что так будет.

Нужно теперь с ним объясниться. Как бы ни было сложно, но Лис, в свою очередь, заслужил объяснения. Хотя вкус горькой правды бывает ещё хуже, чем у просроченного печенья.

— Степан Петрович, можно выйти? — подаёт голос Крапивин за моей спиной.

Если чьё-то состояние по степени паршивости может сравниться с моим, так это его. Он ведь планировал вывести на чистую воду меня, а вывел Полуянову, к которой, судя по всему, неровно дышит. Ксенька, кстати, на уроке тоже так и не появилась.

— Иди, Кирилл. — Химик устало машет рукой, а потом интересуется: — Что с вами всеми сегодня случилось, одиннадцатый «А»?

Но ответом ему опять становится тишина и, озадаченно хмыкнув, Оксид Петрович пожимает плечами, а потом продолжает урок.

Что же случилось с ашками? Хороший вопрос, однозначного ответа на который не сумеет дать никто из присутствующих. Может, дело в неудавшемся «перевороте»? Может, в моей невиновности? Может, в том, что Ксенька оказалась не столь белой и пушистой? Но мне кажется, причина в Князеве. Я успела понять, что именно он — сердце этого класса и оплот его стабильности. И то, что по моей вине это сердце теперь разбито, вывело из строя не только Лиса, но и остальных тоже.

С мыслями об этом я после химии шагаю домой. В наушниках играет «День Слёз» Эванесенс — мелодия реквиема идеально соответствует моему настроению. Время до четырёх, когда Князев обещал появиться в Дискорде, тянется слишком медленно. Несколько раз мне даже мерещится, что часы в прихожей остановились, но, как назло, они идут верно, просто я не умею ждать.

«Фокса не будет сегодня?» — интересуется Свитти, когда часы показывают пять минут пятого, и я печатаю в ответ честное:

«Не знаю».

Он обещал это до того, как Ксенька рассказала ему о моей угрозе. Но стал бы он из-за этого аннулировать обещание? Наверное, стал бы. Я и сама сделала бы точно так же на его месте. Но я успела изучить Князева слишком хорошо. И, кажется, знаю о том, где его найти.

«Рейда сегодня не будет, мне тоже нужно идти» — быстро набираю я текст, отправляю в чат и, не дожидаясь ответа, выхожу в офлайн.

Надеваю куртку и ботинки, а вместо шапки — наушники, где реквием теперь играет на повторе. Шагаю по пасмурной улице. Хмурясь и, то сжимаю, то разжимая кулаки. Жую жвачку, совершенно не чувствуя вкуса. Обдумываю, взвешиваю каждое слово, которое собираюсь сказать Лису при встрече.

Во-первых, то, что я не собиралась его расстраивать. Во-вторых — Лис заслужил благодарность за заботу и помощь. В-третьих, от Ксеньки моё поведение зависело только в начале, а потом я просто делала то, что хотелось (у меня не было вариантов, слишком уж приятными были поцелуи). В-четвёртых, произошедшее никак не помешает нам остаться друзьями, как раньше. В-пятых, Князев умный и рассудительный, он должен понимать всё это ещё лучше меня…

Добираюсь до «в-двадцатьтретьих», когда пробираюсь к развалинам старой музыкалки через дырку в заборе. На этот раз я так тороплюсь, что торчащие прутья сетки задевают куртку и из мгновенно образовавшейся дыры высовывается кусочек мягкого белого пуха. Но мне сейчас не до этого. Слишком важным кажется предстоящий разговор. Слишком ответственная задача — своей правдой разбить вдребезги чужое сердце. Особенно когда делаешь это второй раз за день.

По усыпанным стеклом ступенькам поднимаюсь почти бегом, а, выйдя на крышу, останавливаюсь в проходе. Перевожу сбившееся дыхание, глядя на силуэт в белой куртке, сидящий у края крыши на ящиках так же, как всегда, делаю я сама. Он ждал меня, знал, что я приду. Решившись, коротко выдыхаю и шагаю к Лису.

Князев поворачивает ко мне голову лишь когда расстояние между нами сокращается до пары шагов. Спрыгивает с ящика. Стоит