Королева меняет цвет - Татьяна Миненкова

Вместо ответа кот с довольным видом облизывает лапу и умывает испачкавшуюся в йогурте морду. Он не даёт советов, но того, что хотя бы умеет слушать, мне достаточно.

На тренировке я всё ещё погружена в раздумья. Мысли об отношениях с Князевым отвлекают даже сейчас, когда отношений, как таковых в принципе не существует. Сэмпай трижды делает замечания, когда я делаю совсем не те упражнения, что требуется, но сосредоточиться слишком сложно.

— Романова, хватит витать в облаках! — рявкает он в очередной раз. — Встань в пару к Селезнёвой.

Для спарринга всё же приходится собраться и выкинуть лишнее из головы. Тиму в качестве соперника, наконец, достался Киреев, и Шестаков явно рисуется, привлекая к себе внимание. Вижу, как смотрят на него девчонки, и усмехаюсь.

Ритка Селезнёва на год младше, но боец она неплохой. Как и у меня, у неё красный пояс. К тому же если я сегодня — рассеянна, то оппонентка — собрана, как никогда и бьёт с непривычным ожесточением. Ухожу в защиту, блокирую удары и уворачиваюсь. Тренировочный бой заканчивается вничью.

— Ты сегодня дралась, как в последний раз, — поддеваю я Селезнёву в раздевалке, запихивая в сумку куртку от доги.

Ритка в ответ усмехается, но в этой усмешке мне мерещится что-то злое и обиженное.

— Это ты что-то совсем сдала, Ниса, — заявляет она и, стянув штаны, скатывает их в аккуратный ролик, чтобы не помять. — Тебя спасает лишь то, что ты на особом счету у сэмпая и он не обращает внимания на твои промахи.

— Разве?

Мне резко перестаёт нравиться этот разговор. Нет никакого особого счёта. А если и есть, то с любимчиками Андрей Владимирович, наоборот, гораздо строже, чем с остальными.

— Ты это к чему? — Сложив форму в сумку, я накидываю куртку, но уходить не спешу.

Жду ответа. Подругами мы с Риткой никогда не были, но отношения с ней всегда были ближе к лояльным. Она учится в десятом «Б» — бэшки вообще со всеми поддерживают нейтралитет. То, как сейчас она сочится язвительностью мало напоминает нейтралитет.

— К тому, что пора перестать быть высокомерной дрянью, Романова и смотреть на остальных, как на челядь, — фыркает Селезнёва и, закинув сумку с формой на плечо, обходит меня, по пути толкая бедром и давая понять, что разговор на этом окончен.

Блин-малин! Ни на кого я так не смотрю! Хочется догнать её и вцепиться в волосы цвета мышиного хвоста. Но я вовремя одёргиваю себя и коротко выдыхаю. Во-первых, в её словах есть подтекст — в них есть обида, а с Селезнёвой мы вообще в последние месяцы почти не пересекались. Значит, эта обида не её.

И, шагая следом за ней, я легко получаю ответ на вопрос, который не задала: у школы Ритку ждёт Тим. На том же самом месте, где он когда-то всегда ждал меня. Шестаков широко улыбается ей и при встрече берёт её за руку. То, как он при этом скользит по мне полным демонстративного безразличия взглядом, не оставляет сомнений в том, что главный зритель этого театра — я.

Но вместо того, чтобы аплодировать, просить повторить представление на бис, или как-то иначе отреагировать, я спокойно смотрю вслед удаляющейся в темноту парочки. Вот, значит, чью обиду высказала мне Ритка. Но вместо того, чтобы ощутить ревность, я жалею Селезнёву, понимая, что когда Тиму надоест, она прольёт немало слёз — все отношения Шестакова заканчиваются одинаково. И я даже рада буду, если он сдвинет фокус внимания с меня на кого-нибудь другого.

Надеваю наушники и, подобрав нужную композицию, шагаю по вечерним улицам, глядя на то, как шагает рядом со мной длинная тень. Теперь, когда в концентрации внимания отпадает необходимость, я позволяю себе снова погрузиться в мысли о Князеве и сегодняшнем поцелуе. Улыбаюсь, а в наушниках играет Шопен.

25. Ошибка

7 ноября, четверг

You? — Two Feet

Тему про влияние иностранных заимствований на современный русский язык я понимаю и без пространных объяснений Валерьянки, поэтому снова рисую на уголке тетрадной обложки. На этот раз вырисовывается кот, подозрительно похожий на некоего кота, который утром перевернул тарелку с омлетом, оставив меня без завтрака. В этом существенное различие людей и котов: первые брезгуют есть с пола, а вторые без зазрения совести утаскивают кусок омлета под стол.

— Похож, — шёпотом комментирует Лис, лениво наблюдающий за моими художествами. — Ты хорошо рисуешь.

Улыбаюсь, потому что комплимент приятен. А ещё потому, что комплимент приятен именно от него. Вчерашний поцелуй не прошёл бесследно. Да, между нами нет отношений, но есть какое-то тепло, есть мимолётные, якобы случайные прикосновения, есть мурашки и туманные образы, которые половину сегодняшней ночи не давали уснуть. Поэтому вместо того, чтобы препираться, ехидничать и спорить, я улыбаюсь и шепчу в ответ:

— Спасибо. — Такое поведение мне совершенно несвойственно, и чтобы воскресить прежнюю Нису, торопливо добавляю: — Время подготовки к проекту мы вчера пропустили по твоей вине, значит, сегодня — рейд.

Обвинение несправедливое, и вина совсем не его, поэтому простора для манёвра у Князева достаточно. Но Лис, вместо того чтобы хоть немного поторговаться для вида, сдаётся без боя:

— Как скажешь, Ниса-киса. Я как раз успею освободиться до четырёх.

Это так по-дурацки, наверное, но слишком приятно, чтобы желать это прекратить. Ощущения непривычные, как будто маленький огонёк, размером не больше пламени зажигалки, греет в груди. И сердце бьётся быстрее в тихом восторге. Мир впервые кажется настолько прекрасным и полным восхитительных деталей, казавшихся раньше незначительными. Аромат лета в разгар осеннего холода. Зелёные глаза с жёлтыми крапинками на радужках. Ямочки от улыбки. Медные ресницы — девушкам, чтобы добиться такой длины и изгиба, приходится прибегать к косметике.

— Романова, Князев, я вам не мешаю? — не выдерживает Валерьянка, всё-таки первая парта перед самым её носом.

Успеваю насторожиться и экстренно попытаться вспомнить, о чём она только что говорила, но Князев, как обычно, спасает ситуацию:

— Нисколько, Валерия Дмитриевна. — От его улыбки не то что учительница, а ледники Антарктиды растаяли бы. — Мы как раз обсуждали важность баланса между использованием новых слов и сохранением традиционной лексики.

— Ну-ну. — Валерьянка недоверчиво усмехается, но