Королева меняет цвет - Татьяна Миненкова

— Просто не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

Лис так близко, что соображать становится сложно. Чувство, охватившее меня сейчас, похоже на музыку. На что-то классическое, трепещущее, вроде Шопена, с мягким тембром, плавной мелодией и спокойным ритмом.

— Нис, — произносит он негромко и, сделав полшага, оказывается настолько близко, что куртки, чёрная и белая, шуршат от соприкосновения.

Князев осторожно касается моей ладони, переплетает пальцы, ждёт: оттолкну или нет. Но я не в силах оттолкнуть, потому что тогда та музыка, которую, я уверена, слышим мы оба, оборвётся. Мне нравятся, когда его тёплая ладонь касается моей. Нравится, когда Лис произносит моё имя так тихо и почти не дыша. Нравится, как он смотрит на меня так. Он ведь так даже на стопку приговоров неделю назад не смотрел.

— Помнишь, в тот день, когда обрушилось крыло музыкалки, — начинает он отстранённо и продолжает сбивчиво, воскрешая в сознании тяжёлые воспоминания. — Когда меня достали из-под завалов, ты была рядом. И потом, когда всё закончилось, и каждый из нас пошёл дальше своей дорогой, не проходило ни дня, чтобы я не думал о тебе…

Смотрю на него заворожённо, словно в трансе. Князев когда-то спрашивал, где рубильник, отключающий моё недовольство. Кажется, где-то здесь, в центре ладони, где он сейчас вырисовывает круги большим пальцем. Я ведь почти не помню тот день, лишь отголоски ощущений. Разных. От паники и страха до спокойствия и уверенности в том, что теперь всё будет хорошо. Сейчас, глядя в глаза Лиса — зелёные, с жёлтыми крапинками на радужках, я чувствую то же самое. И это приятно.

Настолько, что когда Князев наклоняется ко мне, я не только не собираюсь его отталкивать, но и сама приподнимаюсь на носочки и тянусь навстречу. Когда-то я уже целовалась в летнем лагере. Это было из любопытства и на спор, а единственное слово, которым я могу описать собственный опыт — «мокро». Первым делом после того поцелуя мне хотелось почистить зубы и прополоскать рот (что я и сделала, не откладывая в долгий ящик, оставив несчастный, только что поцелованный объект, недоумённо смотреть мне вслед).

Сейчас любопытство тоже присутствует, но о нём я почти не думаю. Тело живёт собственной жизнью, отодвинув сознание и здравый смысл куда-то на второй план. Веки сами собой опускаются, пальцы руки, что не находится в плену его пальцев, тянутся к рыжим волосам, завивающимся у шеи. Я привыкла считать, что они жёсткие, похожие на медную проволоку, но они мягкие, как шерсть у Арта. Губы находят губы на ощупь, на инстинктах, вслепую, по прерывистому дыханию. Лис привлекает меня ещё ближе, но и я за шею тяну его к себе. Сложно понять, кто из нас целует, а кто позволяет себя целовать. Слишком запуталось всё: мысли, языки, пальцы.

Этот поцелуй жадный и пьянящий. Он кружит голову не хуже аттракционов в парке. Плевать на то, кто нас увидит и что подумает. Есть только мы двое, а остальной мир исчез, растворился, потерял очертания в розовом тумане, имя которому — нежность. Это она такая хрупкая. Она звучит музыкой Шопена и трепещет в груди полупрозрачными крыльями сотен разноцветных бабочек. Мы оба одинаково тонем в ней, ошеломлённые силой притяжения друг к другу.

Но Князев первым вспоминает о существовании остального мира и здравого смысла:

— Мы не должны… — его голос слишком неуверенный, а губы всё ещё в паре миллиметров от моих.

Блин-малин. Знаю, что в моих силах сейчас переубедить его. Достаточно лишь сказать шёпотом пару слов, и Лис сдастся. А может, даже слов не нужно, и он передумает, если я снова коснусь губами его губ. Пальцы сильнее сжимают рыжие волосы. Не хочу его отпускать, но и настаивать не могу. Это меня ведут любопытство, удовольствие и желание насолить Полуяновой. У Князева другие мотивы — более правильные, честные, настоящие.

— Не должны, — киваю я, отвожу взгляд и отстраняюсь, но мои пальцы всё ещё переплетены с его.

— Сейчас, когда через несколько месяцев выпускной, проект, экзамены, поступление… — Он продолжает убеждать самого себя, и я усмехаюсь.

Моё появление в его классе действительно принесло Лису проблемы, но вряд ли именно те, что он предполагал.

— У меня само́й в феврале важные соревнования, и ввязываться в отношения сейчас будет ошибкой, — помогаю я. — Давай будем просто друзьями, ладно?

— Ошибкой, — эхом повторяет Князев и отстранённо кивает. — Ладно.

Но когда он отпускает мои пальцы, у меня внезапно портится настроение. Наверное, потому, что из-за тренировки по баскетболу и вечерней тренировки по карате у меня не осталось времени на игру. У развилки между нашими домами мы с Лисом коротко прощаемся и расходимся в разные стороны.

Мама до вечера на работе, и я наскоро перекусываю йогуртом и гранолой.

— Кыш! — безуспешно пытаюсь я согнать со стола Арта. Кот уже успел лизнуть йогурт с обратной стороны крышки, но больше ему нельзя. — Тебе такое вредно!

Собеседник фыркает, выражая крайнюю степень несогласия со сказанным.

— Хотя признаю́, того, что вредно, обычно больше всего хочется, — согласно киваю я и с полным ртом хрустящих хлопьев сообщаю: — Я вот, представь себе, поцеловалась с Князевым.

Кот внимательно слушает, положив на стол обе пушистые лапы и, воспользовавшись его вниманием, я продолжаю:

— Ты спросишь: почему это вредно? Да потому что не стоило этого делать. А если и стоило, то в присутствии Ксеньки. Без неё — какая в поцелуе польза? Хотя теперь я понимаю, что в Лисе ей нравится. Он… — мне вдруг становится сложно подобрать верные слова, поэтому я ограничиваюсь одним: — Он классный. Даже несмотря на то, что рыжий и с веснушками и дурацким именем. Всё равно классный. А целоваться с ним — приятно. И это так странно, правда?

Арт, судя по всему, сказанное странным не считает и вообще слушает невнимательно, уделяя лежащей на столе крышечке от йогурта гораздо больше внимания, чем мне. В конце концов, воспользовавшись моей рассеянностью, он лапой скидывает крышку на пол и, прежде чем я отбираю добычу, успевает лизнуть её ещё раз. Но вместо того, чтобы отругать его, я продолжаю рассуждать:

— Предположим, я поцеловала его потому, что привыкла делать то, что хочу, но почему тогда так не хочется отдавать его Ксеньке? — интересуюсь я у кота, поскольку больше не у кого. — Она ведь не влюблена в Лиса, а просто привыкла считать