Сердце и порох - Э. Б. Голден

– Добрый вечер, леди и джентльмены, – сказал барон.

Рабочие и зеты прожигали его взглядами, напряженные, как овцы перед волком.

– Друзья, я не буду отрицать, что мы с вами очень разные. Но в то же время мы очень похожи. Мы все знаем боль поражения, но продолжаем сражаться. Это наши острова. Мы посвящаем островам Икет свои жизни, в то время как ворставский император сидит на троне за тысячи миль на другом берегу моря и затягивает туже ставский поводок на нашем горле. Там, снаружи, – он взмахнул цилиндром, – сотни рабочих, пахавших на износ ради успеха этого города, сейчас умирают во имя простейших требований, ради справедливых зарплат и налогов. И ничего не получается. Потому что они действуют мелко.

Словно разряды в воздухе перед грозой, в комнате затрещал шепот. Я прижалась к прутьям ограды.

– Предлагаю сотрудничество. Между мной и вами. – Медленно развернувшись на каблуках, барон Хулей заглянул в глаза каждому зрителю. – Если права не даются честно, их нужно отбирать силой. Нельзя требовать от капитана того, чего он дать не готов. Его нужно сместить. И этот корабль, – он выкинул руку с цилиндром перед собой, – Луисонн, это наш корабль, на котором…

Вечер разорвало звуком выстрела.

Барон Хулей отлетел в сторону, тяжело падая на сцену. Я ударилась лбом о перила. Спустя секунду он пошевелился, с трудом поднялся на ноги, выставив согнутую руку перед собой, словно щит. Между складками голубого пиджака расплывалось алое пятно, марая белую рубашку.

Из теней хлынули ставские солдаты.

Они заполонили собой сцену. Грохнул еще один выстрел, потом взметнулись крики, и все кинулись бежать, пихаться, отчаянно прорываться к выходу. Я вскочила на ноги. Нужно было найти Брегана. Кто-то толкнул меня на перила, и я посмотрела вниз.

Сердце остановилось.

Отец, Рестув в ставской униформе, смотрел на меня из самого центра хаоса. Наши взгляды встретились, и он опустил пистолет. Его губы скривились. Все во мне отшатнулось от него: вверх, назад, куда угодно, лишь бы подальше. По венам разлился ужас.

Нет, нет, нет. Что тут делал отец?

Присоединившись к убегающей толпе, я кинулась прочь по коридору, спотыкаясь о незаметные в темноте препятствия, врезаясь в стены, задевая углы на поворотах. Повсюду паниковали люди, их ужас эхом отдавался от стен. Ставы наступали. За углом замерцал ряд окон. Я дернула одну из створок и перекинула ноги через подоконник, пытаясь найти землю.

Где-то неподалеку кто-то закричал.

А потом все мое зрение заволок черный цвет нодтактской униформы. В талию вонзились пальцы.

– Вот и крысы с корабля бегут, – сказал глубокий ставский голос.

Кости словно молнией прошило.

– Отпустите меня! – завизжала я, царапая и пиная толстую, непробиваемую кожу.

Крякнув, мужчина резко развернул меня и приложил головой о кирпич. Перед глазами заплясали искры, меня повело вбок. Когда я попыталась бежать, он схватил рукав моего свитера и порвал его, раздирая ворот. Холодный ночной воздух обхватил плечи, украл из рук все тепло. На голом плече сомкнулась рука. Прямо на метке иллюзии.

– Ну, ну, – хрипло сказал он, хватая меня за подбородок. Тот самый нодтакт с кривым шрамом. – И какого это черта ты от меня…

– Фирин! – раздался крик отца, полный эмоции, которой я никогда от него слышала.

Нодтакт широко распахнул глаза. Посмотрел в направлении отцовского голоса, потом опять на меня. Когда отец снова прокричал мое имя, оскал этого мужчины был способен заморозить океаны.

– Быть не может, – прорычал он, а я понятия не имела, о чем он говорит.

Пока в сантиметрах от моего лица он весь не пошел волнами. Его волосы побелели, пропала борода. Затем, не пошевелив и мускулом, он округлил лицо, сделал волосы темными. Снова и снова он превращался.

Иллюзия.

Я обмякла в его руках. У нодтакта была иллюзия.

– Фирин, где ты? – Из-за угла выскочил отец.

Нодтакт развернул меня, зажимая в захват мускулистой рукой. Отец затормозил, останавливаясь на месте.

– Ты, – сплюнул в его сторону нодтакт и встряхнул меня. – Ты все это время прятал нашу собственность.

Рестув приоткрыл рот. Я смотрела в светлые карие глаза, в единственное постоянство в моей жизни, умоляла его хоть о каком-то намеке, что я что-то поняла не так. Но его взгляд был бескрайним небом, полным мерцающего отчаяния. Ничего страшнее я в этой жизни не видела.

Когда рукоять пистолета встретилась с моим виском, я не сопротивлялась. Не могла. Не чувствовала собственного тела.

Отец был нодтактом.

Сцена тридцать пятая

Фирин

Тогда

Меня разбудило рвотным позывом.

Содержимое желудка взобралось по горлу и выплеснулось на мокрый каменный пол, воняющий мочой. Мысли тщетно пытались за что-то ухватиться, словно утопающий в поисках берега. Что это было за место?

– Бреган, – простонала я, пытаясь сесть. Висок пульсировал болью, выводя меня из себя. Отчаянно моргая, я переборола это чувство. Одна из стен комнаты была сплошным рядом прутьев. Тюремная камера.

Нападение на театр.

Надо было выбираться. Искать Брегана.

– Пожалуйста, – отдался эхом от стен знакомый голос. Рестув. – Дайте мне с ней поговорить.

– После того, сколько лет ты прятал ее от нас? – Нодтакт, который меня поймал. – Ты сказал, она умерла. И сейчас не болтаешься под мостом только потому, что…

– Я могу ее убедить, – настаивал отец.

Содрогаясь в конвульсиях, согнувшись над полом, я попыталась разогнать облако боли в голове и сосредоточиться на новых фактах, мечущихся, словно чайки в бурю. Отец был нодтактом. Одним из тех, что работают под прикрытием. Должна ли я была тоже стать одной из них? Поэтому у меня была иллюзия? «Ты понятия не имеешь, что я для тебя сделал», – сказал тогда он. По костям разливался колкий мороз.

Боль заставила зажмурить глаза. Брегана с другими бунтарями тоже бросили в тюрьму?

– Пять минут, – сказал нодтакт.

Заскрежетал металл. В камеру вошел Рестув, и все мое тело содрогнулось от ярости. Я отползла подальше от него, врезалась спиной в стену. Пальцы сжимались и разжимались, комкая юбку, отчаянно мечтая вцепиться ему в лицо. Выцарапать глаза. Я ненавидела его за то, что запирал меня. Что врал мне. За то, что довел меня до этой камеры. За то, что работал на ставов и не сказал мне. За то, что помогал людям, которые нападали на реформистов, убили Таиру. За то, что превратил всю мою жизнь в один большой обман.

– Что с остальными? – рявкнула я. – С теми, кто был в театре?

– Так ты все это время сбегала в тот реформистский театр? – спросил он. – Что, воображала себя актрисой?