Сердце и порох - Э. Б. Голден

Рестув присел передо мной на корточки:

– Нет никаких «они», Фирин. Ты тоже нодтакт.

– Скажи мне, где они. – Я попыталась проползти мимо него. Если Бреган был здесь, мне надо было его освободить.

Отец дернул меня назад:

– Реформистов здесь нет.

– А где они тогда? Клянусь, я…

Его ногти вонзились в мой подбородок.

– Что? Что ты сделаешь? Те реформисты убили бы тебя, если бы знали, кто ты такая.

– Я не нодтакт, – сплюнула я.

– Ты родилась нодтактом, им же и умрешь. Эта метка значит, что ты их собственность. – Он покосился на крестовидный шрам, виднеющийся сквозь порванный свитер. А мне говорил, что это метка иллюзии. Очередная ложь. – Я пытался, – сказал он шепотом. – Пытался уберечь тебя от этой участи. Мы почти смогли уплыть, но ты привлекла к себе внимание во время работы с бароном, потом ранила ставского солдата. Я попытался замести твои следы, но ты ведь просто не могла сидеть на месте, да? Дала им найти себя. Теперь живи с этим.

– Отпусти меня, – прорычала я. Он не имел права винить во всем меня. Притворяться, будто это все моих рук дело.

– Ставы злятся, что ты так долго пряталась от них, – сказал отец, – но, если ты поделишься со мной чем-нибудь полезным о лидерах реформистов или их планах, мы можем дожить до рассвета.

Злятся на меня? Ну нет. Ставы злились на отца, а не на меня.

– Что ты наплел Эсмаи? Чтобы она тебе доверилась? – требовательно спросила я. Небось развел ее на информацию, как обычно.

На лице отца промелькнула жестокая усмешка.

– Девочка моя, я же тебя столько учил. Ее и не нужно было убеждать.

Я оскалилась. Нет. Эсмаи бы никогда не стала помогать ставам.

– Врешь.

– Уверяю, не вру. Так вот, можешь ненавидеть меня, можешь притворяться, что ты не такая, как я, но в глубине души ты знаешь, что это не так. Мы с тобой одинаковы, Фирин.

– Ничего подобного.

Он дернул меня к себе с такой силой, что мир покачнулся, и вцепился в мой подбородок, удерживая меня в сантиметрах от своего лица.

– А как же Куан? – Его волосы стали черными, нос удлинился, оскаленные губы изменили угол. Он превратился в Кенкиту – купца, который привел дочку на ужин к добродушному торговцу из Иакирру. Тому, что рассказал мне все о киррских танцах. – Его несколько недель пытали, знаешь, – сказал отец. – Потому что он связался с бунтарями.

Словно сдвинувшая камень река, в голову хлынуло воспоминание.

«Мы нашли тело Куана, – сказал отец Брегана. – Он все это время был у ставов». Тогда я узнала имя, но не сопоставила точки. Желудок снова свело, но внутри уже ничего не было, так что я лишь засипела в отцовскую рубашку.

Его лицо снова изменилось.

– А Шистай? – Он стал Ундуиком, рабочим-рыбаком.

– Или Зукст? – А теперь Охеро, гвинский беглец.

– Или Хойтин? – Превратился в Лустовна, ювелира из торговцев.

– Прекрати, – простонала я. Каждое лицо словно било меня ножом, выпуская с кровью воспоминания о людях, которых мы обманули, пока отец носил эти маски.

– Все наши цели были предателями ставов, – сказал он.

Он говорил, что мы работали ради денег. Чтобы выжить. Скольких из них Бреган знал? Сколько потерь я принесла в его жизнь, в жизни других реформистов?

– Зачем ты брал меня с собой? – всхлипнула я. Если он прятал меня от ставов, так зачем использовал в работе?

– Потому что ты была хороша, – сказал отец, переходя на медовый гвинский акцент мистера Финвейнта. – Вместе мы зарабатывали больше, чем я бы смог один. На эти деньги мы могли бы сбежать. Но теперь это уже невозможно. – Он положил руку на мою щеку, и когда я подняла взгляд, на меня смотрело строгое, но любящее лицо, за которое я цеплялась всю жизнь. – Дай ставам то, что они хотят, и мы сможем уйти отсюда. Но если откажешься, тебя повесят. А я не хочу видеть тебя на виселице, Фири.

Ласковое прозвище сомкнулось ошейником на сердце. Несколько лет назад я бы растаяла, позволила мистеру Финвейнту убаюкать меня рассказами, раскрасить реальность в новые краски, взбить для меня перину из лжи. Но теперь я видела, что таилось за занавесом. И ему больше никогда было меня не провести.

– Не сработает, – выдохнула я. – Афина мертва, забыл?

От пощечины меня качнуло, щека вспыхнула огнем, но я не почувствовала ничего из этого за ревущим пламенем ярости, выжигающим из меня все остальные эмоции.

Ключ к цели хранится в самых потайных желаниях твоей жертвы.

Я была жертвой отца. Он умолял, чтобы его пустили ко мне, дали меня «убедить», чтобы спасти собственную шкуру. А это означало две вещи: ставам от меня было что-то нужно, а отец не мог меня отсюда вызволить. Если я хотела найти Брегана, то отец не был мне нужен. Только мешался под ногами.

– Охрана! – закричала я.

В поле зрения появился нодтакт, словно акула в ночной воде.

– Дайте мне поговорить с кем-нибудь.

– Фирин, – сказал отец, – не надо.

«В этом мире каждый сам за себя. Ты тоже». Его же собственное правило.

Если я хотела выбраться отсюда, мне нужно было сделать это самостоятельно.

Нодтакт жестом сказал мне подойти. Девушка из ставских тюремщиков заломила мне руки за спину и вывела в тесный темный коридор. Между каждым вдохом и выдохом меня трясло. Вонзив ногти в ладони, я осмотрелась по сторонам.

Каменный коридор, полный камер, большинство с железными дверьми. У последней из них нодтакт позвенел ключами. Если отсюда и был выход, то в прямо противоположном конце коридора. Ускользнуть бы не получилось. Нужен был рычаг давления. Может быть, информация?

От комнаты допросов несло гниющей смертью. Посередине стоял небольшой стол и два стула, освещенные одной свечой. Охранница усадила меня на один из стульев и ушла, оставив наедине с грузным нодтактом. Тот сел.

– Чего вы хотите? – требовательно спросила я.

Он смотрел на меня поверх иллюзорной бороды, совершенно нечитабельный. Кривой шрам мерцал на свету. Тишина затягивалась, начинала звенеть.

– Можешь звать меня Эзнур, – сказал он.

Поддельное имя наверняка. Были ли у нодтактов вообще настоящие? Я присмотрелась к его щербатому лицу. Всегда хорошо читала людей. Даже у отца были свои слабости. Но этот мужчина был непробиваемой статуей.

– Вам нужна информация о реформистах, – предположила я.

– О нет, это нас не интересует.

Я сцепила вместе потные пальцы:

– Тогда что вам нужно?

– Ты.

Акт IV

Сцена тридцать шестая