Сердце и порох - Э. Б. Голден

Фирин

Сейчас

Бреган арестовывал не того человека.

– Ты арестована за работу против Свободных Островов Икет в качестве агента нодтактов и ставского режима, – сказал он, не глядя никому в глаза, и заломил Шури руки за спину.

Я покачнулась, все еще сидя на корточках возле Найф. Слово «нодтакт» эхом отдавалось в голове. Барон Хулей что-то сказал Мезуе, и они исчезли в коридоре. На Шури она взглянула лишь раз.

– Да никакой я не нодтакт! – взвизгнула Шури. – Клянусь, не трогала я сцену!

Внимание Брегана резко переключилось на сломанный балкон, впервые замечая его, а потом его взгляд нашел меня. Он толкнул Шури в руки полицейскому.

– Отведи ее к повозке.

Запрыгнув на сцену, он спросил:

– Что случилось?

Я отшатнулась от его прикосновения. Крики Шури эхом отдавались от стен храма.

– Шури сломала декорацию, – пробормотала Найф.

Все лицо Брегана некрасиво перекосило при виде моих ран, которые он напрасно приписывал рукам Шури.

– Откуда вы знаете, что она нодтакт? – спросила я.

– Скоро проверим наверняка.

Шрам. Единственный способ узнать точно. Он знал о шраме, о его значении, о том, какую гниль эта метка обличила бы во мне. Полицейские как-то догадались обо всем этом. Учитывая, сколько нодтактов казнили после восстания, вряд ли думать пришлось долго.

– Мне надо отойти! – выпалила я.

Вывернувшись из рук Найф, я скрылась в коридоре храма. Плечо, которое она едва успела перебинтовать, адски болело, но это было не сравнить с тем тесаком мясника, что вонзился в мой живот, вспорол грудную клетку, вывернул меня наизнанку.

Шури не была нодтактом.

Бреган так думал только потому, что я притворялась ей. В этом я не сомневалась. Дважды он видел меня с ее лицом в подозрительных местах: на крыше храма во время восстания и недавно ночью у «Вороньего Гнезда». Как только он не найдет на ней метки и поймет, что она невиновна, примется искать снова.

Нужно было убедиться, что если он дойдет до меня, то не найдет никаких доказательств.

Потому что если найдет, то никогда не поймет. И не простит.

– Вота? – окликнула с другого конца темного коридора Найф.

Нож в трясущейся, покрытой кровью руке был похож на маленький и бесполезный меч. Во всем проклятом здании не было ни одного укромного уголка. Можно было выбежать на площадь, попытаться снова исчезнуть, но я так устала отчаянно пытаться уцепиться за край скалы в шаге от разоблачения, только чтобы меня снова столкнули туда.

Распахнула ближайшую дверь.

Камин в кабинете Мезуи зловеще освещал ее стол. Сама она была где-то еще, разговаривала с бароном Хулеем. Остальные – в основном зале. Опустившись на колени перед огнем, я стащила платье через голову. Поморщилась от боли в ранах, но мне доводилось терпеть вещи и похуже, уж нодтакты об этом позаботились.

Кровь сочилась сквозь наложенный Найф бинт и капала на сорочку, но я поднесла нож ко второй, неповрежденной руке.

К метке нодтактов, мерцающей в свете огня.

Грудь словно бы сдавило парой крепких рук. Наконец-то я добилась жизни, которой хотела, но, чтобы сохранить ее, мне нужно было отрезать прошлое и сделать это сейчас, пока рану еще можно было свалить на происшествие со сценой. Стиснув зубы, я прижала кончик лезвия к коже. Но стоило крови запузыриться над шрамом, рука замерла.

Шрам давал мне иллюзию. Избавившись от него, я бы навсегда застряла со своим родным лицом. Пламя танцевало и расплывалось перед глазами. Рука отказывалась двигаться.

И тут дверь в кабинет распахнулась.

– Вота? – Мезуя замерла на месте.

Нож со звоном упал на пол.

Я со шлепком закрыла плечо рукой, но было уже слишком поздно. Она увидела мой шрам. Три сердцебиения, то есть целую вечность, мы просто смотрели друг на друга. Она не двигалась, только грудь вздымалась с каждым вдохом, но осознание в ее глазах было ни с чем не спутать.

Она тоже знала значение шрама. Каким-то непостижимым образом, но знала.

Ее нога шевельнулась назад.

– Коснетесь двери и пожалеете, – прорычала я. Нельзя было дать ей уйти.

– Это тебя они ищут, – сказала она.

Я кинулась к ножу.

– Президент убьет вас за то, что покрывали меня. Если узнает, вся труппа пойдет ко дну.

– Послушай меня. Мы можем…

Ее спина врезалась в дверь, а мой нож оказался у ее горла.

– Ничего мы делать не будем, – прорычала я. Рука тряслась. – Вы ничего не видели.

Мезуя медленно подняла руки, глядя мне в глаза. Ее взгляд был резким, словно ледяная рука на моем затылке.

– И что ты собираешься делать, Вота? Срезать свои силы?

Я моргнула. Ни разу не встречала за пределами штаба нодтактов человека, знавшего о способности менять лица, которую даровали нам наши шрамы. Может, Мезуя была нодтактом? Ну нет. Я была бы в курсе.

– У меня однажды была подруга, – объяснила она, – которая умела менять свою внешность. Но когда она попыталась убрать эту метку, то лишилась своей способности. Уверена, что хочешь этого? Ей это принесло много страданий, когда…

Моя рука задрожала так сильно, что лезвие ножа задело кожу директора. Она поморщилась.

– Вы понятия не имеете, чего я хочу, – выпалила я.

– Да нет, Вота, думаю, еще как имею. – По ее горлу стекла капля крови. – Эсмаи всегда боялась, что у тебя темное прошлое, но такого я себе не представляла.

– Да заткнитесь вы. – Так я и позволила милыми речами завести себя на эшафот, как муха в паутину. Ну уж нет. – Я знаю, что вы сделали. Что вы помогали Эсмаи шпионить для ставов.

Все тело Мезуи под моей хваткой резко замерло.

Много лет назад Эзнур рассказал мне, что Эсмаи и Мезуя сговорились против реформистов в попытке защитить театр. Набег в Кровавый Пятдень был виной их обеих. Тогда я приняла его за лжеца, пытающегося извратить мою любовь к ним в поводок, чтобы контролировать меня, но сейчас зрачки Мезуи резко расширились.

Горло под ножом дернулось.

– Ты даже не знаешь, о чем ты…

– Я расскажу президенту, – сказала я, прижимаясь ближе. – Он вон там, совсем рядом. Все ему расскажу, если не поклянетесь забыть о том, что видели.

– Тебе не обязательно это делать, Вота, – тихо ответила она.

Серые глаза внезапно превратились в зеркало, показывая, какой она видела меня: бешеная женщина с криминальным прошлым, угрожающая уничтожить всех и все, что она так хотела любить.

Что я творила? Шантажировала, предавала, обманывала, только чтобы попасть в тот мир, частью которого так отчаянно желала стать? Угрожала разрушить его, лишь бы мне разрешили остаться? Так бы поступил отец. Это именно то, что