Сердце и порох - Э. Б. Голден

Хулей надел цилиндр:

– А мне пока что нужно выиграть выборы. Если понадоблюсь, я этим вечером в «Рояле», заручаюсь поддержкой некоторых людей. – Поставив точку стуком дорогих каблуков, он обернулся в дверях: – Доказательства есть, Бреган. Вам просто нужно их найти.

Сцена тридцать девятая

Бреган

Сейчас

Шагая по центральному проходу храма, Бреган чувствовал себя слепым и сбитым с толку, словно рыбак на пирсе во время бури. Жак сидел на корточках у обломков декораций «Милого зимнего вечера». Свет лампы дрожал вокруг него, освещая разбросанные по полу чертежи. За последние четыре года, с момента предательства матери Брегана и смерти жены Жака, они стали близки, словно братья, повязанные скорбью и обстоятельствами. В отличие от части других членов труппы, их лица и имена были известны ставам, так что они не могли работать. Помогали друг другу в самые сложные часы жизни под землей.

Больно было даже думать, что Жак, подобно Сидду и Аддиму, мог поддерживать махинации Дрейфи. Но и отбрасывать такую вероятность было нельзя.

– Все плохо? – спросил он.

– Ну да, не очень, – признался Жак. – Будут нужны новые материалы и больше времени, а у нас ни того ни другого. Сложно поверить, что Шури на такое способна… – Он поднял взгляд. – Она, кстати, вернулась час назад.

Бреган потер шею:

– Подозрения не оправдались.

– Ну хоть это хорошо. – Жак отвернулся обратно к чертежам.

Повисла тишина. Брегану больше всего хотелось рухнуть на ближайшую скамью и вывалить все свои переживания, но после восстания Жак замкнулся, и Бреган не знал, что с этим делать. Так что просто убрал руки в карманы. Там ему попалась листовка о митинге.

– Знал, что Дрейфи связывался с теми тюремщиками за несколько дней до восстания? – спросил он.

Жак медленно поднял глаза. Очки блеснули в свете лампы.

– Не знал.

Бреган ему верил.

– А о том, что Сидд и Аддим предали нас ради Дрейфи?

Жак перевернул чертеж:

– Разве поддержка другого кандидата – это предательство?

– Правда веришь, что Дрейфи – обычный кандидат?

– А что такое «обычный» кандидат? – Жак отложил ручку. – Сам подумай, Бреган. Люди устали, что на них постоянно наживаются богачи. Нас же не только ставы угнетали. Бароны и управляющие с радостью им помогали. Для многих Хулей ничуть не лучше ворставского императора.

– Хулей всем рискнул ради нашего дела. – Даже получил пулю в Кровавый Пятдень.

– Знаю. Но, когда он стоит рядом с Дрейфи, рабочие не видят ничего, кроме классовых браслетов.

Кровь застучала в голове. Когда Жак начал симпатизировать Дрейфи, до или после восстания? Ведь не стал бы его поддерживать, если бы знал, что Дрейфи работает с нодтактами – с людьми, которые убили его жену.

Но Жак не знал. Никто не знал.

В этом-то и была вся проблема.

Бреган скомкал листовку в кулаке. Столько лет ставский режим подыгрывал капризам богатых слоев островов Икет, но луисоннские бароны и управляющие не были им необходимы. Им нужна была только островная рабочая сила – чтобы набивать имперскую казну. Используя Дрейфи, чтобы натравить бедняков на богачей, ворставцы легко могли прогнать всю элиту, а потом вернуться и захватить обратно свои экономические вложения. Получили бы еще больше власти, чем у них было до этого.

Жак вздохнул:

– Мы же за это и боролись, Бреган. За свободу спорить, не соглашаться, выбирать лидеров, разрушать классовые рамки. Чего в этом плохого?

Как же Брегану хотелось рассказать Жаку правду, показать ему, как он ошибается. Но он не мог открыть другу свои подозрения, как не мог и газетам. Нельзя было дать Дрейфи понять, что они у него на хвосте.

Бреган выкинул листовку на ближайший ряд скамей.

– Не знаешь, где Вота?

Жак помедлил.

– В кровати, мне кажется.

Бреган направился в подвал. Каждый шаг отдавался в нем разрядом электричества, словно он очутился посреди облака молний. Коррупция, предательство – все это давило на него, удушая, прямо как детство, проведенное под контролем ставов, и последние четыре года под землей. На полпути в подвал он замер. Даже не подумал, прежде чем идти к Фирин. Она всегда была глотком свежего воздуха посреди тумана, огоньком света в темноте.

Но сейчас она все еще была на него обижена.

Остановившись на ступеньках, он смял в руках кепку. За исключением мимолетной встречи на разрушенной сцене, он не видел ее с тех пор, как они разыграли «Куна и Инсею» на крыше храма.

В образе Инсеи она ожила, и Брегана словно бы перенесло обратно во времена до Кровавого Пятдня, в дни, когда он репетировал на вершине мира с девушкой с сияющими глазами. Утонув в глупом, неуемном оптимизме Куна, он почувствовал на языке нотки сладкой надежды – и теперь не знал, что с ней делать. Впервые с Кровавого Пятдня Брегану захотелось делать что-то, что не было ни насилием, ни местью, ни справедливостью. Но когда он позволил себе надежду в прошлый раз, Фирин пропала. Дважды. Зато сейчас она была здесь, а он как-то плохо показывал ей, что ему не все равно. Может, Фирин и не хотела его видеть, но это он все испортил. Ему и исправлять.

Он нашел ее на своей койке, всю покрытую бинтами. Вокруг нее на лоскутном одеяле были разбросаны газеты и сценарии. Услышав шаги, она подняла глаза.

– Привет, – сказал он, замерев у входа. – Ты как?

Она сложила газету:

– Найф меня подлатала. – Слои бинтов распирали рукава платья. Суровый синяк расплылся на ключице. – Что там с Шури? Она… правда нодтакт?

– Нет, – сказал он.

– Вот как… ну, это хорошо. – Ее нахмуренные брови запечатывали эмоции на замок.

– Поверить не могу, что она с тобой так, – сказал он, борясь с желанием проверить каждый ее сантиметр на предмет ранений.

– Не страшно.

– Еще как страшно.

Она вздохнула:

– Бреган…

– Прости, – сказал он. – Ты была права. Меня вечно нет. Я кинул тебя труппе и ушел. И не имел никакого права так на тебя огрызаться. – Еще недавно он отчитал отца за то, что тот относился к ма, как к помехе. А сам делал то же самое с Фирин с самого момента ее возвращения. Как он мог ждать, что она ему откроется, если не обращал на нее внимания?

– Все в порядке.

– Нет, не в порядке. Я вел себя так, как будто мне плевать, что ты здесь, хотя на самом деле я только об этом и думаю.

Легкая улыбка на лице Фирин была соломинкой, за которую он смог уцепиться.

– Ты… сам-то