Жена Фараона, которую должны казнить - Маргарита Фуаро

И снова закрыл глаза.

Меру отвернулась, но я успела увидеть, как у неё дрогнуло лицо.

— Он правда это сказал? — прошептала она.

— Да.

— Мне?

— Тебе.

Она сжала ткань так крепко, что вода потекла по пальцам.

Хенут смотрела на эту сцену молча.

Может быть, впервые за долгое время она видела служанку не как часть порядка, а как человека, которого ребёнок заметил.

Через полчаса дыхание Сену стало стабильнее.

Не хорошим.

Но нашим.

Живым.

Я позволила себе сесть на край низкой скамьи. Спина ныла, руки дрожали, губа снова начала саднить там, где меня ударил Ипи. Сосуд с песком стоял в соляном круге у стены. Тихий. Завёрнутый в детскую ткань. Я всё время чувствовала его, даже не глядя.

Как сердце, оставленное вне тела.

Дверь распахнулась ближе к ночи.

Первым вошёл Кахем.

От него пахло дымом, мокрой кожей и гарью. На щеке — сажа, на рукаве — прожжённая дыра. За ним появился Меху, серый, с красными глазами, прижимая к груди обгоревший ящик.

Раэм вошёл последним.

Волосы у висков потемнели от пота, край одежды был подпален. Но лицо — холодное.

Слишком холодное.

Плохой знак.

— Сену? — спросил он.

— Дышит, — ответила я.

Только после этого он позволил себе посмотреть на сына.

И только потом — на ящик.

— Что осталось?

Меху поставил ящик на стол. Руки у него дрожали так сильно, что Кахем придержал крышку.

— Половина записей сгорела, — сказал писец. — Но не всё.

— Почему не всё? — спросила я.

Меху поднял глаза.

В них был страх и злость.

— Потому что кто-то поджёг не шкаф. Он поджёг верхние связки. Те, что должны были сгореть первыми и создать видимость полного уничтожения. Нижний ящик был уже вынут.

— Кем?

Кахем бросил на стол обугленную полоску кожи.

На ней сохранился бронзовый зажим.

Красный камень.

Не рубин. Не драгоценность. Просто гладкая красная вставка в форме узла.

— Мы нашли это у заднего хода, — сказал Кахем. — Такой узел носят люди военного двора царевича Сехем-Ра.

В комнате стало тихо.

Даже Сену будто перестал шумно дышать.

Раэм взял зажим.

— Это не доказательство.

— Нет, — сказал Кахем. — Это след.

— Следы можно подбросить.

— Да.

Он не спорил.

И именно это было страшно.

Меху осторожно достал из ящика несколько пластин. Деревянные сгорели почти полностью, но тонкие глиняные держались. На одной знаки почернели, на другой расплылись от воды, которой тушили пожар.

— Вот это важно, — сказал он.

Раэм наклонился.

Я тоже подошла ближе.

— Запись о первых лентах Иари, — сказал Меху. — Повреждена. Имя хранительницы — Несират-Мау. Печать Исет-Нуа настоящая. Здесь подтверждение.

— А Сену? — спросила я.

Меху показал вторую пластину.

— Его запись цела почти полностью. Но защитная формула по краю была перечёркнута уже после обжига.

Хепу тихо произнёс молитву.

Я сжала пальцы.

— То есть кто-то повредил не только имя. Он испортил запись после того, как она считалась законченной.

— Да.

— Можно восстановить?

Меху замялся.

— Частично.

— Меху.

— Я попробую.

Кахем кашлянул.

— Есть ещё одна пластина.

Писец побледнел сильнее.

— Она не из шкафа Сену и Иари.

Раэм поднял голову.

— Тогда откуда?

Меху положил третью пластину на ткань.

Она была меньше. Почти чёрная от огня. По краю сохранился знак Небет-Ша — ладья с закрытым глазом.

Внутри меня всё остановилось.

— Шаи-Мену, — сказала я.

Меху кивнул.

— Запись не должна была быть в шкафу Исет-Нуа. Она спрятана между пластинами царских первых лент. Неофициальная. Без полного родового поля.

Раэм подошёл ближе.

— Читай.

Меху сглотнул.

— «Ребёнок, рождённый в тени воды, принят первой тканью без дворцового света…» Дальше повреждено. Потом: «Мать — Неферет-Айя из Айет-Ша». Имя ребёнка скрыто песчаной формулой. Видна только часть: «Шаи…» Остальное закрыто.

— Отец? — спросил Раэм.

Меху молчал.

— Отец, — повторил Раэм.

Писец провёл пальцем над обугленным краем, не касаясь.

— Поле отца вырезано.

Не стёрто.

Вырезано.

Так, чтобы не восстановили.

Я почувствовала, как тело Неферет-Айи внутри меня сжалось. Не от стыда.

От ужаса.

Она знала, что это поле опасно.

Или кто-то знал за неё.

Хенут тихо произнесла:

— Если ребёнок был от царской крови…

Раэм повернулся к ней.

Она не договорила.

И не надо было.

Если Шаи-Мену — сын Неферет-Айи и мужчины царской линии, он не просто спрятанный ребёнок. Он — угроза наследованию. Живой узел, который мог связать смерть Иари, болезнь Сену и страх Сехема в одно.

— Это может быть ловушка, — сказал Раэм.

— Да, — ответила я. — Но пожар устроили, чтобы мы этого не увидели.

Кахем кивнул.

— И ещё. Нижний ящик унесли до поджога. Мы нашли следы. Двое. Один тяжёлый — военный. Второй лёгкий — писец или жрец. Ушли через коридоры прежней династии.

Меху резко посмотрел на него.

— Ты не сказал.

— Говорю сейчас.

— Коридоры прежней династии закрыты со времён прадеда фараона.

— Были закрыты, — поправил Кахем.

Раэм стоял неподвижно.

Но воздух вокруг него стал опасным.

— Открыть.

— Владыка, — осторожно сказал Меху, — там старые имена. Стёртые. Если входить без Иунары…

— Позови Иунару.

— И Птахор потребует присутствовать.

— Птахор потребует воду в своей келье. Пусть начнёт с этого.

Кахем коротко усмехнулся.

Сену вдруг зашевелился.

— Не ходите вниз, — прошептал он.

Все обернулись.

Мальчик не открыл глаз.

— Там красный человек.

У меня похолодела спина.

Раэм подошёл к ложу.

— Какой человек, Сену?

— Он смеётся.

Сену вдохнул с трудом.

— Он говорит… вторые тоже могут быть солнцем.

Молчание стало таким плотным, что его можно было резать.

Сехем-Ра.

Тот, кто родился вторым.

Тот, кто мог не желать смерти детей — но чья жизнь становилась проще с каждым слабым наследником.

Именно в этот момент за дверью раздались аплодисменты.

Медленные.

Негромкие.

Кахем выхватил меч раньше, чем дверь открылась.

На пороге стоял мужчина в красном плаще, с бронзовой застёжкой на плече и лёгкой улыбкой человека, который вошёл не в комнату больного ребёнка, а на праздник, где его ждали.

Красивый. Подвижный. Живой настолько, что рядом с ним Раэм казался статуей.

На предплечье — шрам.

От него пахло кожей, пылью, вином и дымом пожара.

— Брат, — сказал он. — Меня ищут по всему дворцу,