Вместе сильнее - Эстрелла Роуз

Теодором… Очень его любила… И была готова рожать, даже если она знала, что может умереть от аневризмы аорты. И Джулия как будто чувствовала, что не переживет роды и оставит ребенка отцу. Поэтому она написала письмо, в котором обращалась к своему сыну. То есть, ко мне. Я прочитал его и… Это было очень трогательно. Да и вообще, меня тронуло все то, что написано в дневнике. Потом могу дать вам почитать, если будет интересно.

— Думаешь, она была хорошей женщиной? — интересуется Ракель.

— Судя по тем записям, я думаю, что да. Неуверенная в себе, скромная, в какой-то степени несчастная женщина. Которая никогда не улыбалась на фотографиях, когда позировала с Маркусом.

— И как ее только угораздило влюбиться в такого отморозка, как Маркус? — недоумевает Даниэль.

— По ее словам, она была восхищена тем, как он защищал ее от нападок мальчишек, которые над ней постоянно издевались. Мол, это ее и покорило и заставило взглянуть на него не как на сводного брата, а как на мужчину.

— Погоди, так получается, твоя соседка знала правду? — заключает Анна. — Знала, что Джулия – твоя настоящая мать, а не Корнелия? Знала, что Маркус Лонгботтом – твой отец?

— Знала. Все то время. Но никто не сказал мне об этом ни слова. Хотя как я уже говорил, когда Корнелия перебирала с выпивкой, она все-таки могла оборонить некоторые подозрительные слова. Мол, она меня даже не рожала, на кой черт я забрала у тебя у того мужика, из-за тебя от меня ушел муж, если бы я не принесла тебя домой, у нас все было бы хорошо… Даже упоминала имя Теодора Лонгботтома. Мол, меня на самом деле зовут именно так, а она поменяла мне имя. Правда тогда я вообще не воспринимал эти слова всерьез. Думал, что у нее мозги отсохли от выпивки, а она несет черт знает что. Хотя надо было. Надо было расспросить ее о том, что все это значит. И добиться от нее ответа о том, кто мой отец.

— Она заставляла тебя думать, что твоим отцом был ее муж? — спрашивает Эдвард.

— Нет, она ни разу не назвала его моим отцом – только Джеффри, только своим мужем. Которого она ненавидела за то, что он ее бросил и закрутил роман с какой-то молодухой. Впрочем, я не особо вникал во все эти мелочи. Меня волновало только одно – как выжить в этом гребаном мире. Как жить дальше… Продолжать ли позволять людям втаптывать меня в грязь и резать себя с мыслью, что я заслужил боль. Отомстить им и встать на путь криминала. Или сдаться в этой борьбе и наложить на себя руки.

— Скажи, Питер, а ты раньше уже пытался покончить с собой? — осторожно спрашивает Терренс. — Или в тот день, когда мы с Даниэлем нашли тебя в твоей квартире, был первым?

— Нет, не первым… — качает головой Питер, окинув всех коротким взглядом. — Я уже пытался покончить с собой ранее. Еще ребенком. Когда меня изнасиловал Гаррет. Когда мать обесценила мои страдания и послала меня на хер. Когда люди набросились на меня и заставили встать на колени и извиняться перед этим мужиком за вопиющую клевету. Когда Гаррет сделал это со мной еще пару-тройку раз.

— Я не удивлен, — признается Даниэль.

— Была у нас в районе длинная речка, к которой я однажды прибежал весь в слезах. Долго там сидел и пялился в одну точку. А потом что-то щелкнуло у меня в голове – я же могу со всем этим покончить. Ну и… Прыгнул с мостика… Опустился под воду и… Не стал даже сопротивляться… Вода попадала в уши, в нос, в горло… Дышать было нечем… Так продолжалось недолго. В какой-то момент сознание покинуло меня… Но… В следующий момент я пришел в себя уже на суше. Откашливался водой. Пока надо мной было… Испуганное лицо Корнелии… Это она меня спасла. Она вытащила меня и откачала.

— Ого, неужели у нее недолго проснулись материнские чувства? — удивленно спрашивает Эдвард.

— Возможно… Тем более, тогда она была еще трезвая, не успела бухнуть. Увидела, что я тонул, бросила своих собутыльников и побежала спасать меня.

— Надо же… — задумчиво произносит Хелен.

— После того момента мы даже стали немного ближе друг к другу. И… Я поверил, что у меня наконец-то появилась мама. Что мы наконец-то будем семьей. Она даже на какое-то время бросила пить! Что еще больше меня обрадовало. Я… Наконец-то почувствовал себя любимым. Почувствовал, что нужен ей. И… Это было прекрасное чувство. То чувство, о котором мечтал всю свою жизнь. Пусть оно и длилось недолго, но тогда это был, наверное, самый лучший момент в моей жизни. Ведь у меня была мама. Был любимый человек, который не плевал на меня.

— А на этот раз она поверила в историю с изнасилованием? — спрашивает Даниэль.

— Мы не говорили об этом. Потому что воспоминания о том случае стерлись из моей памяти. Я… Я сказал матери, что и правда оболгал Гаррета. Наврал, что просто хотел привлечь к себе внимание. Что мне правда очень жаль… Согласился с тем, что поступил омерзительно. А она была довольна тем, что я «честно» в этом признался и после этого больше не возвращалась к этой теме.

— Но ты ведь должен был помнить, почему решил пойти на речку и утопиться!

— После того как я все забыл, моя память изменила некоторые события. Я помнил не то, что произошло на самом деле, а то, что она мне внушила. Например, я не помнил, что перед первым сексом Кристина подсыпала мне в алкоголь какой-то наркотик. Я думал, что все произошло по взаимному согласию, на трезвую голову. Но что секс был неудачным. Я был уверен, что не врал, когда говорил вам об этом. Ну… Или… Скажем… Я помнил не о том, как прыгнул в речку, чтобы покончить с собой намеренно, а о том, как упал туда случайно. Я до последнего думал, что просто играл с мячом, пока находился у края мостика, и прыгнул в воду, когда он туда упал. Но я якобы не умел плавать и… Начал тонуть, зовя кого-то на помощь.

— А на самом деле ты умел? — уточняет Терренс.

— Да, немного умел. А вместе с фальшивым воспоминанием появился и