Вместе сильнее - Эстрелла Роуз

и положила себе в карман какой-то браслет, который потом потеряла какая-то девушка. И мне ужасно это понравилось. Понравилось то, что я почувствовала, когда совершила кражу. И после этого начала таскать все, что плохо лежало. У меня начиналась ломка, если я за день не украду хоть какую-нибудь вещь. Пусть даже и резинку или заколку. Причем иногда это происходило неосознанно. Я не успевала опомниться, как уже стояла с какой-нибудь вещью в руках. Которую, однако, не возвращала на место, а клала к себе в карман.

— И девчонки, как я понимаю, знали об этом? — спрашивает Даниэль.

— Узнали в какой-то момент. Точнее, после того, как произошла одна очень неприятная история.

— И твои дедушка с бабушкой знали о клептомании? — уточняет Питер.

— Знали, — кивает Хелен. — И постоянно меня за это отчитывали. Но я все равно продолжала воровать. Я натаскала отовсюду столько вещей, что в моей комнате уже не было места. Все было забито тем, чем я впоследствии ни разу не воспользовалась. Вещи лежали мертвым грузом. Но и выбрасывать их я тоже не спешила. Приходила в бешенство, когда бабушка или дедушка пытались что-то выбросить.

— У них ты тоже воровала? — спрашивает Эдвард.

— Постоянно. То у бабули какие-нибудь украшения из шкатулки стащу, то дедушкины часы, то еще что-то. Они потом перерывали весь дом и даже ругались, а я всегда молчала и не признавалась, что взяла их. Даже когда в итоге эти вещи находились в моей комнате. Я врала и делала вид, что они сами забывали их там.

— И тебе что, не было за это стыдно? — удивляется Терренс. — Не стыдно было брать чужое без спроса?

— Я жалела уже потом, когда совершала кражу. Чувство вины меня пожирало изнутри, но я никогда не сознавалась в воровстве и не возвращала ни одну из украденных вещей. Из-за чего я страдала от повышенной тревожности и плохого сна. Ситуацию ухудшал еще и прессинг со стороны деда с бабой, которые, как вы уже знайте, держали меня в ежовых рукавицах и контролировали каждый мой шаг. Это была одна из причин моей клептомании. И я даже и не думала с ней бороться.

— Но ведь насколько я знаю, клептоманию можно вылечить, — отмечает Терренс. — Разве они не водили тебя ко врачу? К психиатру? К психологу? Еще куда-то…

— Поначалу они и думать не хотели, что это была своего рода зависимость. Что я была словно наркоман или алкоголик, которому требовалось все больше и больше. Я начала с кражи мелких вещей, но мои аппетиты постепенно росли. Ибо и я не признавала проблему, и бабушка с дедушкой думали, что смогут выбить из меня всю дурь жестким воспитанием. Хотя из-за их вечных запретов и тотального контроля мне хотелось красть все больше и больше. Я испытывала какой-то зверский, неистовый голод. Просто жить не могла без воровства!

— Ты обворовала своих друзей и знакомых? — спрашивает Питер.

— Нет, всех подряд. Каждый раз, когда приходила в гости к друзьям. Каждый раз, когда дедушка с бабушкой брали меня с собой в гости к своим знакомым и коллегам по работе. Я подолгу обхаживала их квартиры до того, как замечала какую-нибудь вещицу и решила выжидать момент, чтобы тихонько ее стырить. Хотя утаскивать с собой что-то крупное мне не удавалось. Я могла в лучшем взять что-то мелкое или немного побольше, что без проблем помещалось в мою руку и мою сумку. А если кто-то что-то подозревал, я опять же делала вид, что понятия не имею, о чем идет речь.

— А из магазина ты что-нибудь выносила?

— Выносила. Не один раз. Так наловчилась, что меня никто не подозревал и не ловил. Камер в магазинах в то время еще не было. Поэтому меня никто не мог отследить, а сотрудники не могли за всеми присмотреть. Помню, как бабушка с дедушкой причитали о стыде и о том, как им, честным и порядочным работягам, боязно туда возвращаться. Ну а мне тогда вообще было до лампочки, что они там говорили. Стыда я не испытывала и думала только лишь о том, как удовлетворить жажду. Которая росла после каждой их лекции.

— И что… — задумчиво произносит Питер. — Ты таскала все это домой и складывала в комнате?

— Да. И возвращать все это я даже не думала. Не потому, что хотела что-то себе присвоить. А потому, что было боязно слышать осуждения еще и от других людей. Я притворялась для всех ангелом и вела себя так, будто не понимаю, о чем идет речь. Переводила стрелки на других и намекала, что в воровстве виноваты они.

— Ладно… — задумчиво произносит Эдвард. — А девчонки откуда об этом знают? Ты им говорила?

— Не совсем… — неуверенно отвечает Хелен, слегка прикусив губу и крепко сцепляет пальцы рук. — Получилось очень некрасиво… Тогда мне не было стыдно, а сейчас хочется сквозь землю провалиться.

— Ты что, обвинила их в воровстве, чтобы скрыть свои преступления? — широко распахивает глаза Терренс.

— Можно и так сказать. — Хелен шумно выдыхает. — В школе до поры до времени о моей зависимости никто не знал, ибо я тщательно ее скрывала. Хотя и не могла отказать себе в удовольствии подворовать у ребят. И однажды за одной такой попыткой меня поймала Эшли. Ну… Та самая, которая устроила Наталии и Ракель травлю.

— И что? — вставляет Питер.

— О воровстве тогда очень много говорили в школе. И Эшли грозилась рассказать учителям, что это моих рук дело. Поначалу я отнекивалась и делала вид, что не понимаю ее. А потом эта девчонка начала трясти у меня перед носом моей же сумкой, из которой она вытащила то, что я успела украсть. Заколки, блокноты, маркеры, ручки, брелки, косметика… Часы, браслеты, кольца, цепочки… Много всего… Тогда я поняла, что меня уже прижали к стенке, и начала умолять Эшли никому ничего не говорить. Была готова на все, лишь бы она меня не сдала. Мне пришлось долго ее уговаривать. И Кристенсен все-таки согласилась молчать. Хотя и с некоторыми условиями. Если говорить коротко, то она пользовалась моей болезнью и заставляла воровать уже с выгодой для себя и ее друзей.

— И что, она реально молчала? — удивляется Даниэль. — Или все-таки кто-то знал?

— Ее подружки. Она в какой-то