Оранжевое Лето - Валерия Стругова

— Ты просто не пробовала «Грибное пламя», такая гадость, — сказал Валтер, поморщившись.

— Грибное что?

— Каша из нескольких видов специальных грибов, — пояснил он, входя во вкус рассказа. — Это набор грибов-эмитентов, которые естественным образом излучают мягкий свет и тепло, создавая удивительный эффект живого пламени в тарелке. Из грибов у нас вообще готовят множество блюд, но эта каша считается самой популярной. Хотя на вкус она просто ужасна — как жевать резину.

— Светящиеся грибы? Ты меня разыгрываешь?

— Вовсе нет, — ответил он с той серьёзностью, с которой обычно объясняют научные факты. — Ещё есть каша из пузырчатых зёрен — вот это действительно деликатес.

Я пристально изучала его лицо, пытаясь уловить малейшие признаки шутки или розыгрыша. Но ничего — ни дрогнувшего века, ни едва заметной усмешки — не указывало на то, что он меня обманывает. Валтер действительно рассказывал о совершенно естественных для него, повседневных вещах, как я могла бы рассказать о хлебе или молоке.

— Что это за каша такая? — спросила я, не скрывая, что этот диалог начал меня захватывать.

— Есть особый сорт зёрен, называется «Булль», — его голос стал почти мечтательным. — Эти зёрна имеют уникальную пузырчатую структуру, буквально пронизанную микроскопическими воздушными полостями. Когда их медленно варят на специальном огне, зёрна постепенно расширяются и создают лёгкую, воздушную текстуру. Каша получается такой нежной, что буквально тает на языке, оставляя послевкусие, похожее на... — он задумался, подбирая сравнение, — на смесь ванили с запечённым яблоком.

Его голос был настолько живым и увлечённым, что я невольно закрыла глаза и попыталась представить эту волшебную кашу — её аромат, текстуру, тот момент, когда она растворяется во рту.

— Звучит очень аппетитно, — грустно проговорила я.

Распечатав сникерс, я откусила кусочек шоколадки. Но почему-то это простое лакомство вдруг показалось мне скучным и безвкусным. Мне стало грустно от осознания того, что я никогда не смогу попробовать кашу из пузырчатых зёрен и не увижу светящиеся грибы, создающие эффект пламени.

Валтер какое-то время молчал, затем заговорил, резко сменив тему:

— Ты сказала Кире, что не уверена в своих чувствах ко мне. Дело в том, что ты меня боишься? Или я не нравлюсь тебе, как мужчина?

Он внимательно смотрел на меня из-под полуопущенных ресниц. Вопрос прозвучал неожиданно, пронзив насквозь всю нашу лёгкую болтовню о еде, и я поняла, что он всё это время думал именно об этом.

Ответ нашёлся не сразу.

— Ни то ни другое, — честно сказала я, откладывая вилку в сторону. Скорее всё наоборот.

— Объясни.

— Я не понимаю твоих чувств, — призналась я мрачно. — Ты увлечён совсем не мной.

— Что ты имеешь ввиду? Не тобой? — искреннее удивление в его голосе было настолько очевидным, что я на мгновение засомневалась в своих подозрениях. — Разве не очевидно, что я очень сильно увлечён именно тобой? Разве все мои действия, поступки и слова недостаточны для понимания моих намерений?

В его голосе прозвучала почти детская растерянность, словно он не мог поверить, что кто-то способен сомневаться в очевидном для него факте.

— Ты говорил недавно, что даже не друг мне... и Фениксы, можете ли вы испытывать чувства, подобные человеку? Ты говорил, что океанусы близки по эмоциям к людям и из-за этого нестабильны, но ты... ты не океанус.

Он замер, проглотив еду, даже не пережёвывая. Глаза его потемнели, а выражение лица стало тяжёлым и непонятным.

— Хорошо, что ты затронул эту тему, — выдохнула я. — Я хотела сказать это давно, но не знала, как начать. И сейчас, думаю, момент подходящий.

Он ждал молча, не отрывая от меня взгляда — глубокого, напряжённого, готового выслушать приговор. Я сделала вдох, словно готовясь нырнуть в ледяную воду, и высказала то, что последние дни не давало мне покоя:

— Я знаю, что ты можешь прикасаться ко мне, и это не причиняет тебе боли, — начала я, стараясь держать голос ровным. — Приятно, наверное, касаться кого-то вот так просто. Ты ведь живой, и тебе тоже необходима тактильность, тепло. И, как ни крути, ты мужчина, у тебя должны быть определённые... потребности.

Язык зажгло от этих слов. Валтер положил вилку на стол.

— Что ещё?

Мне показалось, или по его лицу прокатилась усмешка?

— Ещё Фениксы занимаются наукой и технологиями, так? Твои слова про мой особый ген... Ты можешь не притворяться, что я нравлюсь тебе, чтобы быть ближе. Я позволю тебе быть рядом, если это нужно для твоего исследования, наблюдения, интереса, плана или чего-то ещё... Только секс...

Слово застряло в горле, как заноза. Я не могла произнести его до конца, не могла озвучить эту унизительную мысль.

Я совершенно безумна! Совершенно безумна!

— Ия...

— Нет. Не перебивай меня, — тихо, но решительно сказала я, чувствуя, как горький комок подкатывает к горлу. — Если нужно, я даже могу пожить с тобой какое-то время. Мы можем называть это экспериментом, контрактом, чем угодно. Ты сможешь изучить мои гены, мою кровь, мой организм... Я не знаю, что именно тебе нужно исследовать, если честно.

Надеюсь, он не решит препарировать меня, словно лягушку.

— Ия, — прошептал Валтер снова, произнося моё имя и пронзая меня золотистым взглядом.

Попав в плен его волшебных глаз, я мгновенно забыла, как дышать, как думать, как существовать. Время остановилось, а мир сузился до размеров его зрачков. Лишь огромным усилием воли я заставила себя отвести взгляд в сторону.

— Я как раз об этом. Ты снова это делаешь!

— Что я делаю?

— Смотришь на меня так, словно я самое прекрасное существо на земле! — выпалила я, чувствуя, как голос вновь начинает дрожать на окончаниях слов. — Это правда необязательно. Я не против того, что тебе нужно.

Моё горло сдавило, и слова давались с трудом.

— Ия, — вновь проговорил он, облизнув губы. — Всё совсем не так. Я действительно разобрался в своих чувствах к тебе.

Я с изумлением заметила, что выражение его лица стало мягким и смущённым, как у мальчишки, который впервые разговаривает с понравившейся девочкой.

— Я просто пытаюсь сказать: «Если не собираешься впускать меня, не выделяй гостевую комнату», — произнесла я, цитируя фразу из корейского сериала, которая неожиданно пришла на ум. После этого я положила вилку и уставилась на поверхность стола, избегая его взгляда. Не смотреть на него требовало от меня огромных усилий. — Я не хочу питать каких-то глупых надежд. Необязательно ухаживать за мной или говорить приятные слова.

— Да, я понял. А почему тебе так сложно поверить, что ты по-настоящему нравишься мне? — голос звучал жалобно, почти отчаянно.

Эта беспомощность в его интонации заставила