Проклятие рода Прутяну - Лизавета Мягчило

– Дечебал, не заходи туда! – Крик вышел истошным, испуганным – связь со стригоем резко вспыхнула и начала ветвиться, тонким вьюнком потянулась к брату, вцепилась в грудину. Одно целое. Семья. Стригои.

– Поздно?.. – В голосе Дечебала недоверие смешалось с отвращением, цепляясь за стену, он поднялся, недоверчиво коснулся шеи, на которой принялись затягиваться укусы Эйш.

А Больдо под Тсерой уже поднимался. Неуловимо выскользнув из-под барахтающейся в снегу стригойки, встал на ноги и лениво повел плечами, поворачиваясь к неподвижно лежащему Иоске. Шаг, за ним другой, на губах вампира расцветала торжествующая улыбка.

– Разве не говорили тебе, соломонар, что стригои – не лучший выбор для сражения? – Короткий замах, удар, и Иоску отнесло к деревьям. С громким щелчком внутри колдуна что-то переломилось во время удара о ствол, он засипел, пытаясь подняться. Больдо неспешно шагал следом. Полы разорванной рубахи трепетали на ветру, на обнаженной груди блестели алые бусины крови. – Как смел ты посягнуть на мое? Разве не чуял? – Очередной удар. – Разве не видел?

А внутри Тсеры все обмерло, мысли хаотичными птицами бились о черепную коробку, царапали, оставляя алые, пульсирующие болью полосы. Опря умрет, и виной тому будет она… Вампир небрежно сломал сук пригнувшегося к земле клена, играючи перебросил с руки в руку.

– Как драматично: найти свой конец в кругу стригоев. Ты можешь гордиться, ты пал от руки сильнейшего…

Он не успел ударить, Тсера оказалась проворнее. Быстрый рывок вперед, захрустел под ногами снег, и Больдо обернулся. В тот самый момент, когда она с разбега впечаталась в его грудь, прижимаясь к голому телу с шумным выдохом. Теперь боль пронзила их одновременно.

Отломанный сук выскользнул из рук Больдо, он недоверчиво склонил голову набок, взгляд нашарил ее горящие синим глаза. Тсера заплакала. Больно, так больно, что словами не передать, не сформулировать в единую мысль – грудь жгло, но еще больнее было от его эмоций: искрящаяся надежда таяла, оставляла за собой гулкий след из тоски, обиды и… грусти?

Сломанный сук клена прошел через них насквозь. Его путь начался под ребрами стригоя и кончился аккурат у ее сердца, Тсера могла поклясться – она чувствовала шершавую кору дерева при каждом толчке глупой мышцы. Больдо с изумлением смахнул большим пальцем слезу с ее щеки, растянул губы в улыбке.

– Как же просто, оказывается, убить сильнейшего. Поэты ликовали бы, моя маленькая Тсер-ра… Как в лучших балладах и сказаниях: глупца убила любовь.

Она пожалела, что не умерла в этот же миг, не осыпалась к его ногам пеплом. В голове пульсировали горячие, пожирающие никчемные остатки души мысли: он спас ее, выдернул за руку из церкви, способной убить ее за пару мгновений. Даже во время боя Больдо следил, чтобы она была цела. А она убила его. Убила их двоих.

Ничего не ответила. Промолчала, позволяя ему смахивать слезы с ресниц и щек, пока кожа его покрывалась сотней трещинок.

– Ты плачешь по чудовищу? – Опуская голову, он уперся лбом в ее лоб, гортанно рассмеялся. – Мое маленькое прекрасное творение, ты проклянешь этот день. Теперь ты осталась одна…

Глаза Копош изумленно расширились, а уже через мгновение затрещала плоть, когда Больдо резко ее оттолкнул. Хлынула кровь из груди, Тсера опрокинулась в снег в тот самый миг, как он загорелся. Вспыхнул алым столбом, а за ним и все дерево. Иоска засучил ногами по земле, пытаясь убраться дальше от пламени. А затем, повернув голову, заметил что-то за ее спиной и дернулся всем телом вперед.

– Дечебал, стой!

Внутренности покрылись ледяной коркой, Тсера обернулась.

Ее брат, ее вздорный, плюющийся сарказмом и острыми шутками брат стоял у двери, нерешительно перекатываясь с пятки на носок. Лицо высоко поднято, взгляд прикован к распятию.

– Дечебал, нет! – Собственный визг вышел истошным, он оцарапал напряженную глотку, изо рта хлынула кровь, заставляющая захлебнуться, подавиться словами. Стригойская сила затягивала рану слишком медленно, она не успевала. Дечебал обернулся. Не было больше теплых карих глаз, не было ребяческого огонька на дне зрачков.

– Я по-другому не смогу, сестренка… Я не хочу остаться в этой темноте, отнимать жизни, потерять себя. Нас. То, какими мы были. – Пытаясь улыбнуться, Дечебал кивнул. Нерешительно, как кивал, будучи маленьким мальчиком, соглашаясь на невкусную конфету и протягивая ей лучшую. Тсера почти поверила, что сумеет его отговорить, что он спустится со ступеней и прижмет ее к себе. Привычно, заставляя уткнуться носом в грудь, вдохнуть родной запах. Она подберет нужные слова. Они сумеют, несмотря на все. К черту «мертвых» стригоев, в пекло «живых», она собственноручно будет вырывать ему ямы в земле для дневного сна, а на закате – встречать крепкими объятиями и обязательно словами о том, как сильно его любит…

Он шагнул вперед.

И мир вокруг поблек. Тсера закричала, поднялась на шатающиеся четвереньки, попыталась встать, добраться, пока не стало слишком поздно… Дечебал горел. Он не ушел в яркой вспышке, как Больдо, – запузырилась кожа, брат рухнул на колени, но на нее больше не обернулся. Глядя на лики святых, он тяжело завалился на бок. Через шум крови в ушах, через зачастившее от боли сердце она смогла его расслышать. Если бы Господь дал ей шанс послушать его еще хоть немного… Час, минуту, она все отдала бы, чтобы обнять его еще раз.

– Я видел Эйш, и я так не смогу… Я передам маме с папой, как ты их любишь.

Алое пламя объяло его фигуру.

А она добралась, скуля, как побитая жизнью дворняжка, вползла за порог, схватила руками живое пламя, опаляя кожу. Та покрылась пузырями, запахло палеными волосами и плотью, жар сожрал брови и ресницы… Тсера смотрела. Смотрела в глаза, пыталась запомнить черты дорогого сердцу лица, пыталась напитаться, налюбиться.

– Мы скажем им это вместе.

Не срослось. Снова не сложилось, черт дери всю нечистую силу этого мира. Ее подхватил под руки Иоска, потянул прочь из церкви. Пока Тсера кричала, пыталась отбиться ослабевшими, изъеденными пламенем руками. Она проклинала его и плакала, она умоляла, цепляясь за порог, оставляя в нем остатки ногтей.

А потом бездумно раскачивалась, сидя в дверном проеме и глядя на кучку пепла.

Вот и все, что осталось от ее памяти. Вот и все, что осталось от единственного родного человека.

«Мы – все, что осталось друг у друга».

«Мы – все…»

Он оставил ее. Оставил одну в беспросветной темноте, не дал выбора.

Иоска прижимался к ее лопаткам – горячий,