Проклятие рода Прутяну - Лизавета Мягчило

Перед глазами все плыло, голос контрсоломонара доносился издалека:

– Я закончу с Больдо и вернусь, слышишь? Я смогу вернуть Дечебала, если нет, если ты решишь уйти – я сам оборву твою жизнь. Тсера, послушай меня, мне нужно разобраться с останками стригоя, не пытайся войти в церковь, мы все решим, ладно?

Она не ответила.

Промолчала, когда он окликнул ее, когда подхватил кости вампира, уходя куда-то за стену. Шатаясь, Тсера поднялась и замерла на пороге.

Слез не было, не было и сил. Медленно отрастали сожженные ресницы, розовела новая кожа на руках, а она не видела. Перед глазами были другие картинки:

Ей три.

Их соседка, пропахшая кошачьим духом и выпечкой, играет с нею в ладоши, напевая детскую песню. А затем дверь дома с тихим шелестом открывается, на пороге замирают счастливый отец и мама. Тсера соскакивает с колен женщины и бежит вперед, с замиранием приподнимается на носочки и тянет шею: в белоснежном свертке ничего не разобрать, прикрытое тканью лицо младенца не видно, но стоит поднести к конверту руку, маленькие пальцы цепляются за ее мизинец. Сжимают так крепко, так надежно, что в глазах начинает плескаться восторг. Брат, у нее будет настоящий брат. Маленькое сокровище. Поднимая широко распахнутые глаза на улыбающихся родителей, она не по годам серьезно и трепетно заявляет: «Я буду беречь его. Сильно-сильно».

Ей пятнадцать.

И сосед по парте, Барто Сай, украл ее поцелуй. И все бы ничего, если бы после он не хвастался этим мальчишкам за школой. Прошел урок литературы, и они впервые услышали подробности о стригоях, всю перемену после на нее смотрели исподтишка. Весь день она не могла найти покоя. Чтобы по дороге домой услышать: «говорил же, что град не пойдет». Это больно задело. И эта рана в груди неприятно саднила, она ныла, когда Тсера сжималась под пледом, заявляя брату, что все парни – глупые идиоты. Она ныла, когда Тсера отказалась поднимать мобильный, на дисплее которого высветилось «Сай-козлина», она ныла, когда Копош заедала обиду мороженым. И перестала, когда Дечебал со сбитыми костяшками вернулся домой. «Прекращай страдать, тому придурку теперь больнее».

Ей девятнадцать.

«Мы – все, что осталось друг у друга».

Как бы она хотела, чтобы все закончилось в ее девятнадцать. Застыло в моменте, как муха застывает в янтарной капле смолы.

Ее маленький несносный брат, ее душа. Ее Дечебал.

Она почти отважилась сделать шаг, видит Господь, она так этого хотела… Вернувшийся Иоска снова помешал. На предплечье легли чужие пальцы.

– Зачем ты так со мной? – Вышло жалко, надтреснуто, в ее голосе плескалась детская обида, настоящая боль.

Ей бы уйти вместе с братом, баюкая его в объятиях. Он начал свой путь рядом с Тсерой, сжимая детскую руку хрупкими пухлыми пальчиками. А ей бы закончить, сжимая его…

– Потому что вы достойны лучшего конца, Тсера. Доверься мне.

Она больше никому не хотела доверять, не хотела никакого другого конца. Как можно собрать пепел, создать из него бьющееся сердце? Как вернуть ей Дечебала?

Копош разочарованно качнула головой, повернулась, чтобы попытаться объяснить, попросить… просто отправить ее в забвение. И тогда понимающий взгляд Иоски полыхнул золотом, а ее утянуло во мглу.

В темноту, через которую проступал их задний дворик. И Дечебал качался на качелях, широко раскидывая руки. Каждый раз, когда его ноги взлетали, отрывались от земли, Тсера нервно вскрикивала, зажимала рот ладошками, а затем с облегчением хохотала, когда он трусливо поджимал пальцы ног и снова хватался за веревки качелей.

Там, в темноте, он взлетал и взлетал. А Тсера хохотала.

Глава 15. Последняя ветвь

Она не знала, сколько дней и ночей прошло с того момента, как Иоска опустил ее на диван и аккуратно накрыл пледом. Пока Тсера отстраненно наблюдала за тем, как огромные хлопья снежинок в лунном свете скользят на пол через обрушенную крышу, Опря собирал звенящие серебряные чаши, мешал терпко пахнущие травы и пепел, он гортанно пел, и дом отзывался на его зов. Дрожали стены, выл в трубах ветер, бурлила вода в открывшихся кранах.

Ей было плевать. Не вызвал интереса ни напев, ни деготь стекающихся из углов теней. Не было ни боли, ни страха, ничего. Все сожрало горе. Глубокое, отчаянное, оно вгрызалось во внутренности и выдирало кусок за куском, плюясь ее костями, продираясь глубже, через сердце и в душу. Ее больше не было. Тсера Копош осталась горсткой пепла в церквушке за высоким рвом. Рядом со своим братом.

Когда очередной порыв ветра бросил в лицо снег, она поднялась, устало вздохнула, проходя лестницу. Этот путь она могла пройти с закрытыми глазами – узкий коридор, вторая дверь, отвратительно-бордовая комната. Глухо щелкнул замок, который запирал Дечебал, надеясь сберечь сошедшую с ума сестру. Тсера растерла сухие покрасневшие веки. Казалось, она почти ослепла – мир вокруг смазывался, плыл черными пятнами и белыми мошками. Но остался запах.

Меда и кедровых орешков, которые Дечебал прятал под подушкой в детстве. Он был родным, напоминал о разбитом во время детской ссоры подбородке и выбитом молочном зубе, казалось, совсем рядом возле уха зазвучит «Тш-ш-ш-ш, ты же старшая, ну не плачь, мама услышит» и рот зажмут две горячие влажные от страха ладошки. Тогда врывающаяся мама казалась самым настоящим ужасом – поставит по разным углам, а они неожиданно синхронно посчитают ее жестокой и помирятся. Чтобы потом Дечебал воровато косился на пятно от зеленки, расползшееся по белоснежному ковру, – он так хотел извиниться, залечить эту глупую ссадину…

Кутаясь в воспоминания, она добрела до постели и тяжело на нее опустилась. Подтянула к себе сумку, которую брат так и не снес вниз, вытащила его растянутую отвратительно-розовую майку – подарок первой подружки. Тогда Тсера смеялась, называя ее девчачьей, а он угрожал расквасить ей нос, томно вздыхая по своей Лале. А когда с Лалой у него не срослось, майку он так и не выбросил – та оказалась на удивление мягкой и удобной. Она пережила падение с дерева, когда он полез за их гнусаво голосящим котом, ее не сломила стирка с ярко-красными трусами Тсеры, которые она сунула в барабан стиральной машинки специально. Дечебал знал, как она ненавидит эту майку… И неизменно надевал на воскресные завтраки, встречая сестру сияющей широкой улыбкой.

Чертов маленький садист.

Она прижала майку к носу и вдохнула, закрывая глаза. Ком, пересевший в глотке, не давал пустить волю