Мажор. Это фиаско, братан! - Айская

— Только не говорите маме, про видео, — я снова расплакалась.

— Настя, за кого ты меня принимаешь? Я ничего не скажу твоей матери. Мой сын конечно же самый настоящий идиот, раз позволил всему этому случиться, — Борис Игоревич приобнял меня, успокаивая. — но сейчас самое главное для нас, чтобы Матвей выздоровел.

В тишине бокса внезапно раздался резкий, тревожный писк одного из мониторов.

— Что это такое? — мой голос охрип, когда я взглянула на бледного Бориса Игоревича.

Этот звук... Тот самый длинный, непрерывный писк, который в фильмах всегда означает конец. Но это был не фильм. Это была реальность, и она обрушилась на нас со скоростью лавины.

— Остановка! Четвертый бокс, остановка! — закричала медсестра, срываясь с места. Её спокойствие слетело, как шелуха. Она рванула дверь реанимации, увидев нас она на секунду опешила. — А вы что здесь делаете?! Немедленно вышли! Здесь стерильная зона!

Медсестра буквально потащила нас к выходу.

— Что с ним, что с моим сыном? — затарахтел Борис Игоревич, оглядываясь назад, где над Матвеем уже суетились врачи.

— Вы подвергаете его жизнь риску, занося сюда инфекцию. Вон! — недовольно гаркнула медсестра. Она выставила нас за дверь и заперла её на ключ. — Уйдите в коридор! Вы мешаете!

— Заряжай! Двести! — донесся резкий голос врача. — Разряд!

Тело Матвея выгнулось дугой, как будто через него пропустили молнию, и тяжело упало обратно. Монитор продолжал выть свою заупокойную песню. Прямая линия. Ни одного всплеска. Ни одной надежды. Хирург сжал кулаки, на его лице отразилась борьба: отчаяние и профессиональная выдержка. Ассистент, бледный, но собранный, уже готовил дефибриллятор к следующему разряду. Медсестра быстро вводила препарат в венозный катетер, её руки чуть дрожали, но движения оставались чёткими.

— Триста! Еще разряд! — скомандовал голос.

Прошло около 30 секунд — они показались вечностью. Никто не говорил. Только ритмичное гудение аппаратов и тяжёлое дыхание персонала.

— Пульс? — коротко бросил хирург.

— Отсутствует, — ответил анестезиолог, проверяя сонные артерии. — Давление не определяется.

— Продолжаем СЛР! Компрессии, вентиляция! — голос врача стал жёстче. — Двадцать нажатий, потом вдох. Раз, два, три…

Команда мгновенно включилась в работу. Ассистент начал непрямой массаж сердца — ритмичные, мощные движения грудной клетки. Медсестра подключила дыхательный мешок, синхронизируя вдохи с компрессиями. Хирург следил за монитором, его брови сошлись на переносице.

— Ещё две минуты, — он посмотрел на часы. — Потом повторный разряд.

Две минуты напряжённой работы. Пот стекал по вискам хирурга, анестезиолог вытер лоб тыльной стороной руки, не прерывая подсчёта компрессий.

— Готовь триста шестьдесят! — приказал хирург. — Все отходят! Разряд!

Снова тело Матвея подбросило на столе. На мгновение показалось, что линия на мониторе дрогнула, но нет — всё та же прямая.

— Продолжаем! — голос хирурга звучал устало, но твёрдо. — Адреналин, один миллиграмм. Ещё две минуты СЛР.

Медсестра быстро набрала препарат в шприц, ввела в катетер. Ассистент продолжал массаж, его дыхание участилось.

«Ты не можешь меня оставить! Не смей уходить, Котовский! Весь этот мир — для меня, пустой шум без тебя», — я повторяла эти слова как мантру сидя в коридоре на полу, зажимая уши руками, чтобы не слышать всего этого шума.

Глава 44

Настя...

Внутри бокса врач уже опустил руки. Он посмотрел на часы, собираясь произнести роковую фразу. Реаниматолог вытирал пот со лба. Но в ту же секунду, случилось невозможное.

Пип...

Тихий, едва слышный звук. Линия на мониторе, которая секунду назад была прямой, как горизонт в пустыне, вдруг дернулась. Крошечный, слабый, почти незаметный пик.

— Стойте! — выкрикнул молодой ассистент, указывая на экран. — Ритм!

— Не может быть... — хирург снова приник к монитору.

Пип... Пип.

Всплеск повторился. Сначала неуверенно, с огромными паузами, но сердце Матвея, словно услышав мой голос сквозь туман комы, сделало первый самостоятельный толчок. Один. Второй.

— Синусовая брадикардия! Он вернулся! — голос врача сорвался на хрип. — Адреналин, быстро! Продолжаем вентиляцию! Давление! Дайте мне его давление!

— Есть пульс на сонной артерии, — сообщил анестезиолог. — Слабый, но есть.

— Давление 80 на 40, — добавила медсестра, глядя на тонометр. — Но оно поднимается!

— Отлично, — хирург выдохнул, впервые за несколько минут позволив себе чуть расслабиться. — Продолжаем мониторинг. И кто-нибудь вызовите невролога — нам нужно оценить гипоксию.

Врач вышел из блока спустя вечность. Его синий костюм потемнел от пота в области лопаток и груди, а на лице остались глубокие следы от завязок медицинской маски. Он выглядел так, будто сам только что вернулся с того света.

Я вскочила с пола, ноги затекли, покалывание пробежало по ступням, Борис Игоревич едва сам поднялся со стула.

— Доктор... — его голос был едва слышным хрипом.

Он молча подошел к посту, взял графин с водой и жадно выпил целый стакан. Только после этого он повернулся к нам. Его взгляд был тяжелым, но в нем не было той фатальности, которой я боялась больше всего.

— Мы его завели, — коротко сказал он. — Это было... трудно. Честно скажу, в какой-то момент я был уверен, что мы его потеряли. Но он зацепился. Это настоящее чудо, девочка.

Я закрыла лицо руками, чувствуя, как по щекам текут горячие, соленые слезы облегчения. Борис Игоревич крепко меня обнял. Но радость была недолгой. Доктор подошел ближе и положил руку на плечо Бориса.

— Не торопись радоваться. Сердце работает, мы поддерживаем его препаратами. Но была остановка. Почти четыре минуты клинической смерти.

— Что это значит? — отец Матвея поднял на него усталые глаза.

— Это значит гипоксия — кислородное голодание мозга. Мозг — самый хрупкий орган. Теперь главный вопрос: насколько он пострадал за те минуты, пока кровь не циркулировала. Нам нужно провести ряд тестов, ЭЭГ, возможно, МРТ, если состояние позволит его транспортировать.

Он вздохнул и потер переносицу.

— Я повторюсь, сейчас он в глубокой коме. Мы не знаем, слышит ли он нас, понимает ли что-то. Есть вероятность, что... — он замолчал, подбирая слова. — Что он останется в вегетативном состоянии. Или что повреждения будут частичными. Мы узнаем это только тогда, когда он начнет приходить в себя.

Борис Игоревич побледнел так резко, будто из него разом выкачали все силы. Он схватился за спинку стула, чтобы не упасть, костяшки пальцев побелели.

— Вегетативное состояние? — его голос дрожал, срывался. — Вы хотите сказать… что он будет просто лежать? Без сознания?

Доктор мягко положил руку ему на плечо:

— Мы пока не можем утверждать ничего наверняка. Иногда мозг восстанавливается самым неожиданным образом. Но мы обязаны рассматривать все варианты.

— Но… но ведь он только что вернулся! — мой голос сорвался на шёпот. — Сердце бьётся,