Забавная история - Эмили Генри

— Я не хочу, чтобы ты останавливался, — выдыхаю я. — Я хочу раздеть тебя. Я хочу попробовать тебя на вкус. Я хочу почувствовать, как ты кончаешь.

— Чёрт возьми, Дафна, — Майлз прижимается лбом к моему плечу. Его сердце гулко колотится в груди, его руки легонько касаются моих рёбер, и он отстраняется от меня. Его низкий стон переходит в страдальческий смех.

Он выпрямляется, застёгивает застёжку у меня на шее и опускает руки к моим бёдрам.

— Я не хорош в этом, — грубо говорит он.

— Хорош в чём? — спрашиваю я.

— Когда что-то усложняется, — отвечает он, — я впадаю в панику и замыкаюсь в себе, а я не хочу делать этого прямо сейчас. Я не могу.

Мой желудок сжимается.

— Это не обязательно должно быть сложным.

— Это уже сложно, — говорит Майлз.

— Из-за Петры? — спрашиваю я.

— Нет, — отвечает он, нежно заправляя прядь волос мне за ухо. — Не только из-за этого.

Я соскальзываю с его колен, отчаянно краснея.

— Эй, — он протягивает руку и берёт меня за руку.

— Всё в порядке, — тихо говорю я. — Ты не обязан давать мне никаких объяснений.

— Дафна, — произносит Майлз душераздирающе мягким голосом.

Я поднимаю взгляд и встречаюсь с его глазами, теперь совершенно тёмными, без какого-либо проблеска.

— Есть много дерьма, о котором я не люблю говорить, — его голос срывается. — Дело в том, что у меня есть дурная привычка подводить дорогих мне людей. Я не всегда всё обдумываю и не могу доверять своим чувствам.

— Чему тут можно доверять? — я качаю головой. — Ты чувствуешь то, что чувствуешь.

Майлз смотрит на наши руки, переплетает свои пальцы с моими. Через несколько секунд он прочищает горло, но выражение его лица остаётся напряжённым, а взгляд сосредоточен на наших руках.

— В моём детстве... — он долго колеблется, явно взвешивая свои следующие слова. — Наши чувства — мои, Джулии, моего отца — не имели большого значения.

Когда он сглатывает, мышцы его челюсти напрягаются. Его пульс учащается под моей ладонью.

— Всё, что имело значение — это то, как это влияло на нашу маму, — говорит он. — Если мы помогали ей выглядеть хорошо, значит, она любила нас. А если нет, то «мы делали это ей назло». Однажды у меня начались проблемы с желудком, и она так разозлилась на меня за то, что меня вырвало ночью. Сказала, что я притворяюсь, чтобы не ходить в школу, и если я продолжу притворяться, то буду наказан на месяц, так что на следующий день я просто пошёл на занятия, и каждый раз, когда я шёл в туалет, я старался, чтобы меня рвало так тихо, как только возможно. Чтобы школа не заставила её приехать за мной. Всякий раз, когда я делал что-то, что, по её мнению, выставляло её в плохом свете, это превращалось в огромный скандал о том, как я, должно быть, ненавижу её, раз пытаюсь вот так ей навредить. Если я был расстроен, или взволнован, или голоден, или даже болен, она вела себя так, словно это я что-то с ней делал, и я в это верил.

— Срань Господня, Майлз, — я кладу его ладонь себе на колени и сжимаю её обеими руками.

Он поднимает на меня глаза.

— Всё в порядке.

— Это не так, — говорю я.

— В том-то и дело, — возражает Майлз. — Мне нужно, чтобы всё было в порядке. Потому что мне нужно быть в порядке. В детстве я всё время чувствовал себя чертовски напуганным и беспомощным, а сейчас мне просто нужно быть в порядке, — он качает головой. — Честно говоря, я думаю, что отчасти именно поэтому мы с Петрой ладили. Я никогда не встречал кого-то, кто был бы настолько... «в настоящем моменте», и именно таким я должен быть, потому что, если я слишком много думаю о прошлом или будущем, я разваливаюсь на части. Так что я в основном просто храню всё это там, где мне не нужно об этом думать.

Я опускаю глаза.

— Мне жаль. Я не хотела выпытывать.

Его взгляд возвращается к моему, голос срывается.

— Ты не выпытывала, — говорит он. — Я хочу, чтобы ты знала. Я просто...

— Что?

Он смотрит поверх моего плеча.

— Я не хочу, чтобы ты смотрела на меня так, будто я сломан.

— Майлз, — я касаюсь его шеи и заставляю его посмотреть мне в глаза. — Ты не сломан. Ты в порядке. Но то, что с тобой случилось — не нормально. Это полный пи**ец.

— Всё в прошлом, — тихо отвечает он, сжимая мои запястья.

— Это не значит, что ты не можешь до сих пор испытывать чувства по этому поводу, — говорю я ему.

Уголки его губ дрожат, на протяжении всего секунды.

— В этом-то и проблема. Всякий раз, когда у кого-то из нас возникали негативные эмоции, это только усугубляло ситуацию. Она обращала всё это против нас, и в итоге мы извинялись за то, что были обижены, рассержены или опечалены, и я никогда не знал, что было правильным или нормальным. Я имею в виду, что все, кто встречался с моей мамой, любили её. Учителя, другие родители, мои друзья.

— Если она захочет, она может заставить тебя почувствовать себя центром вселенной, её любимцем. Раньше мне нравилось приглашать друзей, потому что она становилась совсем другим человеком. Такой весёлой, тёплой мамой, которая любила меня.

— Всё, чего я хотел — это чтобы она оставалась такой версией себя. Поэтому я перестал показывать, когда был расстроен, и просто соглашался со всем, что она говорила и делала. И в конце концов, я просто как бы... перестал расстраиваться. Перестал чувствовать себя плохо. И всё стало лучше. По крайней мере, для меня.

Майлз опускает взгляд, его глаза темнеют и блестят.

— Прости, — шепчу я, проводя большим пальцем по его подбородку. — Я понимаю, почему ты не хотел говорить об этом.

— Дело не только в этом. Я имею в виду, я ненавижу зацикливаться на этом дерьме, но... — его кадык дёргается. — Я позволил ей причинить боль Джулии. И когда Джулия рядом, мне трудно не ненавидеть себя. Все эти чувства, они просто возвращаются. И в голове у меня становится так шумно и темно. Я просто хочу сбежать.

Моё сердце словно пронзает кинжалом. Я обнимаю Майлза и прячу лицо у него на груди. Я не хочу заставлять его продолжать разговор, но он говорит, словно его только что откупорили, и теперь всё это выходит наружу.

Я представляю, как всё это уходит в сливное отверстие, и надеюсь, что признание поможет ему, а не