Право имею - Айлин Лин

В аудитории ещё было холодно. На подоконнике стояла треснувшая чернильница, возле печи кто-то оставил чёрные, погрызенные сзади, калоши. Дуняша выбрала место на первой скамье, достала тетрадь и провела ладонью по шероховатой обложке.

Евдокия до сих пор не до конца верила, что у неё есть собственные вещи, купленные не на последние копейки и не из чужого старья. Бумага была плотная, карандаш хорошо ложился в руку. Она берегла его, точила коротко, чтобы не ломался грифель.

Девицы постепенно собирались. Шептались, пересаживались поближе к подругам, листали вчерашние записи. Одна уронила деревянный футляр, отчего карандаши рассыпались под скамью, и все разом полезли помогать. Евдокия тоже не осталась в стороне, подала ей два карандаша и снова села прямо.

Вскоре дверь распахнулась. Доктор Осип Платонович Соловьёв вошёл быстро. Человек он был очень худой и высокий, с острым носом и противным гнусавым голосом.

— Открыли тетради, — на ходу бросил он. — Сегодня перевязки при ранах, осложнённых нагноением. Кто не усвоит сейчас, пусть потом не плачет у старшей сестры.

Осип Платонович положил на стол лоток с инструментами, несколько мотков бинта и комок чистой корпии.

— Первое. Старую повязку не рвут. Если присохла, отмачивают. Второе. Рана любит чистоту, и не только повязок, но и ваши руки должны быть чистыми! Третье. Бинт кладётся так, чтобы держал, а не перекрывал ток крови.

Евдокия писала быстро, мельчила буквы, сокращала слова, бросая на полпути, но всё равно не поспевала.

— Одного раствора с карболкой мало, надо ещё руки тереть с мылом и щёткой, — продолжал Соловьёв. — Моете до красноты, ногти держите коротко. Запомните хорошенько. И если кому из вас кажется, что можно один раз окунуть пальцы в таз и идти к больному, лучше уходите сейчас. Пользы от такой сестры не будет, одна беда.

У третьей скамьи кто-то тихо хихикнул. Соловьёв поднял глаза и прищурился:

— Вам смешно?

Девица густо покраснела.

— Нет, доктор.

— Тогда прошу вас, не отвлекайтесь и фиксируйте каждое моё слово.

Евдокия дописала последнее предложение и подумала, что не так давно она не знала ни про грануляции, ни про то, что повязка, наложенная неправильно, может испортить хорошую рану.

Да, она работала у Штейна: носила подносы, таскала вёдра, мыла полы, протирала столы, иногда помогала купать больных, тогда она думала, что хорошо устроилась, сироте вообще сложно пробиться. Но сейчас, оглядываясь назад, с грустью признавалась самой себе, что все те заботы были ничтожными, какими-то мелкими, незначительными. То, что она узнаёт и делает сейчас, открывало ей глаза на совершенно другой мир, и она впервые за всю свою недолгую жизнь видела… возможности.

Тут Осип Платонович велел всем подняться; Дуняша тряхнула головой, отгоняя не вовремя одолевшие её воспоминания, и сосредоточилась на занятии.

Тем временем лектор подозвал их всех к столу и, выбрав одну из учениц, велел ей на учебной болванке наложить повязку на плечо. Девица переволновалась, потянула бинт излишне туго.

— Лишить конечность крови хотите? — спросил доктор, вскинув левую бровь.

— Простите.

— Не мне «простите». Будьте внимательнее, иначе потом больному придётся отнять руку.

Евдокия смотрела внимательно. Плечо. Ключица. Бинт надо вести так, чтобы повязка не сползала, но и не давила на рану.

Она невольно подумала об Ольге Аркадьевне.

Сегодня рано утром на Литейный снова приехал сам Склифосовский, чтобы осмотреть рану больной. Дуняша потому и припозднилась на занятие, что ждала его прихода. Девушка жадно следила за умелыми руками хирурга, стараясь запомнить всё до мельчайшей детали.

Ей очень хотелось попасть на практику к гениальному доктору, но каждый раз она так и не решалась поговорить с Николаем Васильевичем об этом. А ещё в ту ночь, когда привезли Ольгу Аркадьевну, Евдокии вовсе не было дома: она дежурила в больнице. Хоть плачь от досады!

Такой случай, и мимо её!

— Фролова! — резко окликнул Соловьёв.

Евдокия вздрогнула от неожиданности.

— Слушаю, доктор.

— Если повязка присохла к ране, что делаете?

— Отмачиваю тёплым раствором, снимаю не рывком, а по краю. Если ткань держится крепко, снова смачиваю.

— Чем промываете?

— Как назначено доктором. Карболовым раствором или кипячёной водой, ежели велят.

— Корпию какую берёте?

— Чистую и свежую. Старую не употреблять.

Соловьёв коротко кивнул:

— Верно. Но впредь постарайтесь не витать в облаках, — после велел остальным: — Можете сесть.

Евдокия вернулась на своё место. Сердце стучало где-то в горле, но ответила она верно, и вроде как не сильно разгневала учителя.

После лекции ученицы отправились на практику. Евдокию определили в женское отделение больницы при Крестовоздвиженской общине, под начало сестры Аглаи Петровны. Та была бабой немолодой, широкоплечей, с тугим пучком седых волос под белой косынкой.

Тщательно помыв руки, Дуняша прошла в палату на двенадцать коек. Высокие окна выходили во двор, слышалось, как дворник разгребает снег во внутреннем дворе лечебницы. Между кроватями стояли ширмы. У двери висела доска с именами больных и назначениями. В углу, на табурете, дремала серая кошка.

Аглая Петровна провела её вдоль коек, при этом чеканя слова:

— У нас новенькие, поступили вчера ночью. Третья — язва голени. Пятая — ожог. Седьмую только обтереть и напоить. На восьмой после операции, туда без меня не лезь. У окна Лукерья, она после родов. Смени её бельё и более не тронь.

На третьей койке лежала немолодая женщина с опухшей ногой. Повязка на голени присохла. Евдокия поставила таз, смочила ткань тёплым раствором и стала ждать, пока не размокнет.

— Долго ты, милая, — проворчала хворая.

— Зато не больно будет.

— Больно всё одно будет.

— Но всё же меньше.

Женщина скептически хмыкнула, но больше не торопила.

Повязка отошла не сразу. Дуняша снимала её маленькими движениями, без рывков, придерживая кожу у края раны. Дно было чище, чем она ожидала, и без дурного запаха. Краснота вокруг ещё держалась, но гноя почти не было.

Аглая Петровна подошла, посмотрела через её плечо.

— Не тяни бинт, видишь, пальцы синеют.

Евдокия ослабила виток.

— Так?

— Так.

После третьей койки была пятая, потом седьмая. Старуха с седьмой всё просила воды, а утолив жажду, тут же забывала, что уже пила, и звала сестёр вновь. Евдокия терпеливо подносила кружку за кружкой и выдохнула с нескрываемым облегчением, когда старушка наконец-то уснула.

К полудню заболела спина. Зато руки уже не так дрожали, как в первые недели работы в этой больнице.