Право имею - Айлин Лин

в одну точку, и лицо его делалось всё неподвижнее. В кресле сидел уже не блистательный, уверенный в своей силе вельможа, а постаревший на добрый десяток лет человек, у которого только что отняли единственное, ради чего он, должно быть, всё это и затеял.

— Ваше сиятельство, — негромко позвал Павел Матвеевич. — Пора.

Горчаков поднялся тяжело, опираясь о подлокотники.

— Я переоденусь, — бросил он и, едва поднимая ноги, прошёл в соседнюю комнату.

Через четверть часа князь в сопровождении городовых покинул свой дом.

* * *

В трактире «У Савельича» в этот час было пусто. Андрей Алексеевич сидел в снятой на втором этаже комнате и ждал. Перед ним стояла бутылка кваса, под рукой лежали перетянутые бечёвкой конверты.

Зуев вошёл, отряхнул шапку, сел напротив, прежде опустив на пол два кожаных саквояжа. Андрей покосился на них с жадным нетерпением.

— Ну? — требовательно спросил он.

— Всё, ваше сиятельство. Оболенская мертва. Глаша передала: привезли её ночью с дырой в груди, хирурга звали, да куда там. К утру преставилась, она всё своими глазами видела. Старика Ратманова достали у его дома. Тяжело ранен, слуги говорят, скоро помрёт. Письмо ваше я подбросил в «Новое время», уверен, на днях выйдет разгромная статья. — Кивнув на сумки, добавил: — Всё, что было при Софье Аркадьевне, забрали.

— Стало быть, дело сделано, — Андрей удовлетворённо усмехнулся. — Я уж думал, ты не справился, — и, взяв конверты в руки, кинул через стол. — Забирай! Видишь, я слово держу.

Семён, быстро просмотрев письма, спрятал их за пазуху.

Андрей же встал, подошёл к саквояжам, нагнулся, рванул застёжку первого, запустил руку. Лицо его медленно вытянулось, наружу он вынул старую мужскую рубаху в засохшей крови, шапку-ушанку…

Ни денег. Ни билетов Лионского кредита. Ничего.

— Где? — выдохнул он. — Где деньги⁈

— Деньги? — Зуев уже стоял позади молодого князя. — Какие деньги, ваше сиятельство? Что в купе было, то и привёз.

— Ты обокрал меня, — просипел Андрей. — Меня!

— Тише, ваше сиятельство, — в руке Семёна сверкнуло узкое лезвие ножа. — Я на своём веку, ваше сиятельство, много кого повидал. И воров, и душегубов. Всякой твари. И ты хуже их всех вместе взятых, — глаза Зуева опасно сверкнули.

— Убьёшь — и что? — нервно вскрикнул Андрей, скаля зубы. — Письма-то у тебя, а копии, дурак, я снял. Лежат у верного человека. Тронешь меня, и лягут они на стол следователю, поедешь ты на каторгу вперёд моего батюшки.

Зуев замер на мгновение, после чего выплюнул:

— Для того меня сначала надо поймать.

И ударил.

Андрей не успел ни вскрикнуть, ни закрыться. Кинжал вошёл сбоку в шею, слова оборвались хрипом. Зуев придержал его за плечо, не дав повалиться на стол, подождал, пока тело обмякнет, положил на кровать. У двери оглянулся на убитого:

— И поделом.

* * *

Александра

За эту неделю Петербург успел похоронить меня и воскресить.

Газеты сперва осторожничали, писали о «дерзком нападении у Новой Голландии», о двух убитых сторожах и смертельно раненной даме.

Я сидела в кабинете, закутавшись в шаль, и читала вслух:

— «Как стало известно нашей редакции, нападение, совершённое на минувшей неделе близ Новой Голландии, было направлено не против случайной особы, но против графини Александры Николаевны Оболенской, уже известной нашим читателям по громкому делу о незаконном попечении. Графиня Оболенская, вопреки первым слухам, осталась жива…»

Пётр Ильич, сидевший напротив меня, хмуро молчал.

Ольга последние пару дней чувствовала себя лучше, температура, наконец-то, окончательно спала. За эти семь дней нам не раз пришлось поволноваться за её жизнь — жар не желал сдавать позиции. Склифосовский, приезжавший через день, каждый раз готовил у нас свою чудо-настойку, которую надо было принимать сразу после приготовления.

Я вернулась к газете:

— «Следствие, по сведениям, имеющимся в нашем распоряжении, объединяет это покушение с нападением на профессора Института гражданских инженеров Андрея Львовича Ратманова, а также с найденным письмом, в котором прямо говорится о необходимости устранить Ратманова, Громовых и графиню Оболенскую до поверочной ревизии по делу о мосте у Смольного…»

Я пробежала глазами пару строк, остановилась на зацепившей внимание:

— «Князь Горчаков привлечён по делу об убийстве и покушении на убийство…»

— Газеты любят писать так, будто приговор уже состоялся, — покачал головой Громов.

— «Кроме того, следствие проверяет сведения о злоупотреблениях, допущенных князем Горчаковым в бытность его попечителем над имуществом графини Оболенской: речь идёт о сокрытии доходов имения Покровского, незаконном обременении имения долгами, поддельных отчётах, фиктивных расходах на ремонтные работы и присвоении немалых сумм, принадлежавших владелице», — медленно положив газету на стол, посмотрела на собеседника. — Судить князя будут за всё сразу?

— Да, — просто ответил Пётр Ильич. — Он получит сполна.

* * *

Младенца внёс жандармский унтер, бережно державший свёрток из тулупа поверх свивальника. Он сунул мне препроводительную бумагу с печатями.

— Велено доставить вам, ваше сиятельство, по распоряжению судебного следователя. Мать ребёнка, княгиня Софья Аркадьевна Горчакова, скончалась. Новорождённая оставалась при станционном враче до решения о временном попечении и розыска ближайшей родни.

Сверток шевельнулся и тоненько, обиженно запищал, мужчина вздрогнул и торопливо протянул свёрток мне. Я взяла малышку и, отвернув край, посмотрела в красное сморщенное личико.

— Ваше сиятельство, разрешите идти, — сказал он и, поклонившись, поспешил прочь.

Я заторможенно смотрела на закрывшуюся дверь, и, медленно повернувшись к няне, попросила:

— Мотя, скажи, пожалуйста, Прасковье, чтобы согрела молока. И найдите чем перепеленать малышку.

Вскоре девочку покормили, и она, сладко посапывая, уснула на руках няни.

— Что с ней делать думаешь? — тихо спросила Мотя.

— Поищем родственников со стороны Горчаковых или самой Софьи. Полагаю, кто-то да найдётся, будем надеяться, что захотят приютить, — вздохнула я, помассировав виски.

— Ох, жалко дитятко, а если она никому не нужна будет? — погладив щёчку новорождённой, прошептала няня.

— Будем решать проблемы по мере их поступления. Мне нужно поработать, проследи за ней, хорошо?

— Не волнуйся, Сашенька, пригляжу, — кивнула Мотя, и я вышла в коридор.

— Макар, есть разговор, — посмотрела на телохранителя и тот, поклонившись, проследовал за мной.

— Двое наших, Егор и Федот, — начала я. — Есть у них дети малые?

— У Егора жена под Лугой осталась, да детишек двое. Федот бобылём ходил.

Я опустилась в кресло, вдруг почувствовав, как навалилась усталость.

—