Право имею - Айлин Лин

кожу вокруг раны карболкой и взял из лотка зонд, тонкий серебристый щуп с шишечкой на конце. Осторожно, по полвершка, ввёл его в рану. Я задержала дыхание, во все глаза следя за его уверенными, отточенными действиями. Я видела, как зонд уходит вглубь, под ключицу, и почувствовала, как у меня самой что-то сжимается под рёбрами в том же месте.

— Вот она, — сказал хирург. — Неглубоко сидит, у самого ребра. Скользнула по кости и легла в мышце. Нож.

Фельдшер вложил ему в руку скальпель. Разрез Николай Васильевич сделал короткий, одним движением расширив пулевой ход; кровь он промокал тампонами корпии, которые Илья подавал и принимал щипцами, не касаясь руками. Скальпель вернулся в лоток, и хирург взял корнцанг — длинные щипцы с узкими загнутыми губками; ввёл их в разрез, примерился, что-то ухватил и потянул плавно на себя.

Пуля звякнула о дно таза. Маленькая, сплющенная с одного бока.

— Сохраните, — велел Склифосовский. — Следователь спросит.

Далее корнцанг ещё дважды нырнул в рану и вынес оттуда обрывок сукна и комок свалявшегося ворса.

— Шуба втянулась за пулей. Оставь я это внутри, и через пару дней был бы у вас антонов огонь, и никакая хирургия бы не помогла, — сказал он вслух, при этом не отвлекаясь от работы ни на миг.

Рану промыл из стеклянного шприца слабым раствором карболки, вложил в нижний угол разреза дренаж и зашил кожу шёлком в несколько стежков, оставив трубку торчать. Сверху легла повязка: слой марли, пропитанной всё тем же раствором карболки, слой корпии, бинт через плечо и грудь. Фельдшер тем временем убрал маску с лица пациентки и сидел при ней, держа пальцы на запястье.

Мотя опустила лампу. А я только тут поняла, что всё это время не шевелилась, намертво вцепившись в спинку стула пальцами.

— Барышне вашей повезло трижды, — повернулся ко мне доктор. — Раз — револьвер дрянной, бой слабый. Два — стреляли сверху вниз и вкось, пуля скользнула по ребру и ушла в мякоть. На вершок ниже и правее — и вы бы посылали не за мной, а за священником. Сердце рядом, как и аорта. И третье, вы давили на рану, не дав ей истечь кровью. Вы умница.

Врач принялся снова мыть руки.

— Жар будет непременно. Давайте ей вот эту микстуру, — и, вытерев руки чистым полотенцем, вынул из своего саквояжа тёмный пузырёк.

Больную перенесли в её комнату, осторожно уложили на кровать. Затем Николай Васильевич осмотрел Артёма, зашил рваную рану на голове и плече.

Закончив со всеми, засобирался. Я проводила хирурга до передней и там, у дверей, спросила, сколько должна. Он назвал сумму и, забирая у Макара шубу, вдруг задержался:

— Если жар у барышни спадёт, но ей при этом станет хуже, тогда шлите за мной в любой час.

Я, поблагодарив его от всего сердца, пообещала так и поступить. Вернувшись к Ольге, увидела Мотю, сидевшую на стуле рядом с кроватью. Няня подняла на меня полные беспокойства глаза.

— Сашенька, да как же такое можно было сотворить? Бедная девочка, — она потянулась к Оле и погладила её по тонкой руке. — Ироды…

— Няня, иди спать, я сама посижу с ней, — вздохнула я, чувствуя, как задрожали ноги — начался откат.

— Нет уж, это ты иди, на тебе лица нет, — тут же возразила Мотя.

— Это моя вина, — не слыша её, глядя в белое лицо Ольги, выдохнула я.

— Тут нет твоей вины, грех на тех, кто замыслил и сотворил подобное, — вскинулась няня. — Давай, ступай к себе, приляг, а я послежу тут. Ежели чего, сразу за тобой приду.

Отрицательно покачав головой, прошла к креслу у камина и села. Я никуда отсюда не уйду. Мотя, видя упрямое выражение на моём лице, лишь печально вздохнула, но промолчала.

* * *

Громов приехал в шестом часу утра. Я оставила всё ещё спящую Ольгу на Мотю и прошла с ним в кабинет. Лицо поверенного было мрачнее тучи.

— На Ратманова тоже напали, — начал он, не садясь, — вчера, у его дома на Сергиевской. Двое ждали в подворотне. Спасло то, что ваш человек шёл за ним от самого института. Андрей Львович ранен ножом в плечо, крови потерял много, но рана не смертельная. Он, кстати, переживал больше за бумаги в портфеле, нежели о своём здоровье, значит, жить будет, — криво усмехнулся Пётр, всё же присаживаясь напротив меня.

Я молчала, переваривая услышанное.

— Не вините себя, Александра Николаевна.

Я покачала головой и спросила:

— Нападавших схватили?

— Один сбежал, у второго царапина, связанный лежит у Ратманова в запертой комнате.

Я смотрела на Громова и чувствовала внутри себя пустоту, а в ней шевельнулось нечто тёмное, голодное.

— Пристава уже вызвали?

— Нет, сразу после вас собирался в участок.

— Его надо допросить, Пётр Ильич, — тихо попросила я, — до пристава. Мне нужны имена. Кто нанял, что обещал… — я сжала руки в кулаки.

— Так нельзя, Саша, — тихо отозвался мужчина. Мы долгую минуту смотрели в глаза друг другу, и Пётр сдался. — Пусть будет по-вашему.

— Макар! — позвала я, и телохранитель мигом шагнул в кабинет. — Допроси пленника. Как ты вытащишь из него эти сведения, меня не волнует.

— Будет сделано, Александра Николаевна, — кивнул Еникеев.

— А затем… Затем достань мне этого Зуева. Уверена, без него тут не обошлось.

* * *

Интерлюдия

Купе качало мягко, как люльку. Софья Аркадьевна задула свечу, оставив гореть ночник, затем снова откинулась на бархатном диване, прежде подложив под поясницу дорожную подушку. Ребёнок толкался — последние дни он толкался беспрестанно, словно тоже торопился прочь из этого города, из этой страны.

За окном тянулась чернота, изредка прошитая огоньком будки путевого обходчика. До Динабурга оставалась ночь, до границы целая вечность. Софья положила ладонь на живот и стала считать: доехать до Вержболова — раз, пересесть в прусский вагон — два, Берлин — три, а там Ницца, море, дом из белоснежного камня, о котором говорил Алексей.

Служанка Маша ушла за кипятком в служебное отделение и что-то долго не возвращалась.

Дверь купе поехала в сторону, и Софья, не оборачиваясь, сказала:

— Поставь на столик. И спроси у кондуктора, скоро ли станция…

Ответа не было, и она повернула голову. В дверях стоял невысокий мужчина в потёртом полушубке.